Поднявшись по реке и оставив суда дожидаться его в мемфисской гавани, а большую часть людей - на кораблях, Дарион с сотней воинов отправился в Саис верхом. Непривычные жара и сухость изнуряли молодого сатрапа, утомленного морским путешествием; но он напоминал себе об отце и ни на миг не позволял себе усомниться, что добьется желаемого.
Дарион, как и многие высокородные путешественники, остановился в храме Нейт - остановился под собственным именем; большая часть его людей разместилась в городских казармах, в которых хватало иноязычных наемников, а ему разрешили оставить при себе лишь скромную свиту. Дарион помнил, что жрецы Нейт когда-то знались с Поликсеной, но это его почти не встревожило. Сын Филомена испытывал мало почтения к египетским богам - однако знал, что в храме на него никто не покусится. Эти люди были непритворно набожны.
Он отправил посланником к египетскому наместнику Тизаспа. Этот перс, оказавший ему столько услуг, был человеком благородного происхождения - младшим сыном в большой семье одного из советников Камбиса, отравленного по приказу царя, который заподозрил его в измене. Всю семью после смерти главы ее распродали в рабство, кроме Тизаспа, который успел бежать и в конце концов попал ко двору Дария… Потом Тизасп в свите персидской княжны Артазостры отправился в Ионию, где ему тоже нашлось место. Он остался бессемейным и свои желания удовлетворял с мальчиками-рабами.
Дарион размышлял об этом, уединившись в келейке, которую ему выделили жрецы. Злоключения Тизаспа в который раз вызвали улыбку на губах сына Филомена: Дарион понимал, что сам он в сравнении с этим человеком счастливец.
Вернувшись из дворца, Тизасп доложил, что Ферендат согласен принять молодого господина завтра в полдень. Дарион остался очень доволен; хотя, конечно, и взбудоражился, поняв, сколь многое зависит от этой встречи. Весь остаток дня Дарион проигрывал в уме грядущую беседу, оттачивая свои доводы. Потом слегка поужинал хлебом и пивом и лег спать.
Он заснул, не выставив никакой стражи, - это в доме богини не дозволялось, но и не требовалось.
Сон Дариона был тяжел, точно он ворочался под спудом, давившим его. Дарион разметался на узкой кровати, ощущая темную, неотвратимую угрозу… ужаснее всего было то, что он не мог распознать ее, потому что не видел ее лица. Он сбил простыни и весь покрылся потом, озябнув в теплую весеннюю ночь.
Рывком пробудившись во мраке, Дарион ощутил, что головная боль вернулась. Эти боли мучили сына Филомена с тех самых пор, как он заступил на трон, когда его раздирали сомнения в богах и приближенных… жена лечила этот недуг своими ласками, но она же и явилась его причиной: Шахназ с самого начала пыталась превратить своего мужа в перса, усечь его наполовину, лишив отца и памяти об отце. Когда Шахназ опять забеременела, сомнения одолевали Дариона с новой силой всякий раз, когда он глядел на ее живот.
Дарион убил персиянку вместе с плодом ее чрева, и мучения сразу же прекратились. Он осознал тогда, что должен найти свой собственный путь, без женских нашептываний.
А теперь он опять плыл по волнам боли, окунаясь с головой всякий раз, когда пытался шевельнуться. Дарион громко застонал, возведя слезившиеся глаза кверху и запустив пальцы в густые короткие волосы.
Сатрап уловил краем глаза тень, появившуюся на пороге кельи, и понял, что к нему приставили слугу-соглядатая. Сейчас это его только обрадовало.
- Врача, - взмолился он по-гречески.
Слуга понял, что от него требуется; он кивнул и исчез. Через некоторое время пришел бритоголовый старик египтянин в белой одежде.
- Ты жрец? - спросил его Дарион - снова на языке отца, глядя сквозь слезы боли. Ему было почти уже все равно, только бы этот человек смог ему помочь.
Старик на несколько мгновений замер, как будто не понял; а потом ответил с сильным акцентом по-гречески:
- Я жрец и лекарь.
Жестом он велел Дариону сесть прямо; затем молодой сатрап ощутил, как теплые сухие руки египтянина легли ему на лоб, а большие пальцы нащупали ямки на висках, за бровями. Дарион застонал опять, но жрец принялся легкими движениями массировать ему голову - сначала виски, а потом за ушами. Через некоторое время боль стихла, хотя и не прошла окончательно.