- Афиняне строят флот, - рассказал юноша. - Тридцать новых кораблей на верфи в Пирее*, я видел своими глазами, а за зиму построят еще… И поговаривают о войне, я сам слышал… Хотят освобождать Ионию!
Никострат победно улыбнулся; но тут же улыбка исчезла.
- А что Калликсен?
Диомед взял друга за руку.
- Он отправился в плавание к ионийским островам, и его нет уже третий месяц… Я был у его матери, и она сказала мне! Я сожалею…
И тут Никострат заметил что-то странное в том, как фиванец держится: он стоял слишком прямо и иногда на лице его мелькало выражение боли. Рука Диомеда была лихорадочно горячей.
- Ну-ка повернись, - сказал спартанец.
Диомед моргнул и покраснел, будто его застали врасплох; но потом повернулся к товарищу спиной. Осторожно запустив руку фиванцу за шиворот, Никострат нащупал под грубым плащом и хитоном свежие рубцы от розог. Диомед непроизвольно дернулся, а Никострат сжал губы.
- Это отец тебя?..
- Да, - отозвался юноша, не оборачиваясь. - Допытывался, где я пропадал и в чем солгал… Угрожал, что лишит меня наследства!
- И что? - воскликнул Никострат.
Диомед повернулся; он сумел улыбнуться.
- Ничего, я отоврался… Сказал, что ездил в Коринф повеселиться с друзьями… Денег я мало спустил, так что меня простили.
Никострата замутило от сознания собственной вины: хотя он понимал, что другого выхода не было. Его следовало бы немилосердно выпороть на пару с другом, как делали в Спарте; но сын ионийской царицы всю жизнь жил, не подчиняясь никакому греческому закону, кроме своих собственных несчастливых обстоятельств.
- Прости, - только и сказал он.
- Ничего, - ответил Диомед.
Фиванец посмотрел Никострату в лицо.
- Ты знаешь, если твой дядя не вернется… Если слухи о войне правдивы, мы с тобой все равно сможем уйти и присоединиться ко всем, чтобы сражаться в Ионии: тогда тебя никто не спросит о твоем имени и родстве! Наверное, это будет весной!
“Да, - мрачно подумал Никострат. - И никто не поставит меня впереди, никто не даст мне воинов, чтобы я защитил мать, - и кто из наших придет к ней на помощь без Калликсена? Возможно, я сойду на ионийский берег, только чтобы узнать о ее гибели!”
Они с Диомедом посмотрели друг другу в глаза, а потом обнялись. Никострат прижал фиванца к себе своими мощными руками, стараясь не задеть его ран.
- Я буду рад сражаться рядом с тобой. Я горжусь, что узнал тебя.
- И я, царевич, - откликнулся Диомед.
Второе свое письмо Никострат хотел отдать на сохранение Диомеду, и фиванец настаивал на этом; но в конце концов оба порешили спрятать его, не подвергая друг друга риску. Никострат сложил папирус в горшок, а горшок зарыл в сухую землю за домом Эхиона.
С ионийским вестовым он встретился близ храма Аполлона, как было условлено. Вручив письмо, царевич мысленно простился с Мелосом до весны: всю эту зиму, если Калликсен не объявится, Никострату предстоит провести в Фивах. Но теперь это ожидание дастся ему легче.
Только бы Диомед больше не пострадал за него, ведь этот фиванский благородный юноша может потерять много больше самого Никострата. У него два младших брата, которые жаждут наследства, а с отцом он, похоже, не в ладах… И Диомед должен быть среди тех, кто вернется с этой войны.
***
Мелос показал письмо Никострата царице: такого он утаить не мог. Они оба были на палубе собственного корабля Поликсены, покрытого позолотой и с пурпурным парусом. Поликсена выходила в море до тех пор, пока еще была возможность.
Недавно Гобарт покинул Ионию - он отправился к своей семье в Парсу; и это было для коринфянки одновременно облегчением и весьма болезненным переживанием. Узнав, что перс отплывает, бросая ее одну на целую зиму, Поликсена пришла в ярость и, вызвав любовника к себе, накричала на него; Гобарт, забыв обо всех, кто мог их слышать, кричал в ответ, что не позволит женщине заковать себя в цепи и властвовать собой… а потом опустился на колени и целовал ей руки, прижимаясь к ним лицом. Азиат клялся, что непременно вернется, а пока оставляет царицу на попечение своего брата, который за всем присмотрит…
Вскочив с колен, Гобарт ушел, не дав Поликсене что-либо ответить. Он отплыл, не простившись с нею, и Поликсена понимала, что им руководило.
Конечно, военачальник Дария должен был повидать свою покинутую семью и семью Мануша, чтобы распорядиться их делами; но кроме этого, хотел освободиться от женщины, забравшей над ним немалую власть. В первый раз за его жизнь… Эллинка знала, что для мужчин такие любовные потрясения даже сильнее, чем для женщин, - а особенно для восточных, привыкших к женскому повиновению.