Глядя в ее лицо, Мелос понял, что мысли царицы приняли неожиданный оборот.
- Тебя они могли бы прикончить, если ты разозлишь их, и ты очень неразумно нарывался. Меня - нет. Пока еще нет, - сказала она.
Поликсена задумалась на несколько мгновений.
- Грекам я в таком виде показаться никак не могу. Если они и признают царя, то только как сильного военного вождя… и они совсем не знают меня; а будучи женщиной, я для них слишком ненадежна. А вот с Манушем нужно поговорить незамедлительно, еще до заката!
Мелос не успел ничего возразить. Поликсена хлопнула в ладоши, приказывая подать себе одеваться и приготовить носилки.
- Пусть все в Милете узрят царицу, и он первый!
Пока ее одевали, подкрашивали и причесывали, царица узнала, что Мануш у себя дома, в персидском квартале: это было очень кстати. Хотя и не в лучшем свете выставляло полководца накануне решающей битвы.
Поликсена ни разу еще не выезжала в носилках с тех пор, как опять стала править в Милете, - только верхом или в колеснице. Но богатые позолоченные носилки, с пурпурным пологом и фаравахаром - крылатым солнечным диском, вырезанным спереди, остались. Они сперва принадлежали княжне Артазостре, а после, видимо, Дарионовой супруге.
Поликсена приказала одеть себя во все лучшее - белое снизу, пурпур и золотая бахрома сверху, и еще украшения из электрума, жемчуга и алого сардоникса. Она знала: теперь этот чужеземный убор вызовет у горожан не ненависть, а благоговение. Толпа чувствует, на что ей следует уповать, и персидская роскошь для ионийцев с некоторых пор означает силу и дальновидность…
На первый этаж она сошла своими ногами, опираясь на палку и изумляя твердостью своей воли встречавшихся по дороге придворных и караульных; однако внизу, напротив стены, расписанной безобразными мифологическими картинами, наместница вынуждена была сделать остановку. Делий был все время рядом, а не то она бы упала, несмотря на посох; Поликсена долго пережидала боль, навалившись на плечо юноши и прикусив губу. Из ее закрытых глаз стекали слезы.
Наконец она отпустила плечо Делия - он дрожал от напряжения, вызванного ее близостью и запахом ее тела.
- С тобой все хорошо, царица? - спросил юноша. Голос его срывался, как в пору созревания; хотя Делию было не меньше восемнадцати лет.
- Не все хорошо, но я потерплю, - сказала Поликсена, улыбнувшись. Неприкрытая мольба читалась в серо-голубых глазах молодого вольноотпущенника. Ах, милый, нам бы дожить до завтра, подумала она.
Оказавшись снаружи, Поликсена с облегчением села в носилки и задернула полог. Это ненадолго. Когда они окажутся за пределами сада, она должна будет явить себя людям…
Носилки плавно поднялись в воздух - черные рабы-нубийцы не растеряли своей выучки, но Поликсена опять подавила стон, когда ее тряхнуло. Торопливо она достала из складок одежд серебряное зеркальце и посмотрелась: хорошо, что краска не потекла. А вот швы могли разойтись.
Подобрав юбку, Поликсена увидела, что повязка еще не испачкалась; но рана болела сильнее и ощущалась горячей… Потом накатила дурнота, и какое-то время она сидела, борясь со слабостью, схватившись за резной столбик.
Наконец, стиснув зубы, царица выпрямилась и отдернула полог. И вовремя: они как раз приближались к воротам. Поликсена увидела, что ворота не заперты.
“Конечно, эта подлая тварь могла сбежать: наверняка она могла сделать и подкоп. Хотя, разумеется, не сама Клео, а стрелок, который у нее в сообщниках, - у лучников очень сильные руки”.
Покинув территорию дворца, они повернули налево, в сторону гавани. Там располагался персидский квартал - рядом с главным северным рынком.
На улицах было довольно спокойно, хотя ощущалась непривычная военная деловитость и людей было больше обычного. Царские носилки скоро узнали, и народ сильно взволновался.
- Царица жива! Она ранена, - раздавалось со всех сторон. Но враждебности в голосах милетцев больше не было, во взглядах тоже - они выражали мольбу, почти ту же мольбу и надежду, что и глаза Делия. Кто-то попытался притронуться к носилкам, несмотря на сердитые окрики стражи; а одна женщина бросила Поликсене букетик белых и розовых левкоев. Царица прижала нежно благоухающие цветы к сердцу и улыбнулась дарительнице, которая заплакала от счастья. С персидским владыкой такие вольности были бы невообразимы…
Но вот, наконец, они въехали в персидский квартал; черные рабы двинулись по самой широкой улице, по которой могли проследовать носилки под охраной. Совсем скоро они остановились.
Дом, в котором жили благородные братья, - принадлежавший раньше их отцу Масистру, - снаружи очень походил на дом Тизаспа в Коринфе: толстостенный, глинобитный и с маленькими окнами, полностью закрытый от мира. Но он был гораздо больше - и, как многие дома в Азии, главную красоту таил внутри, чтобы явить избранным. Поликсену неприятно удивило, что хозяин не вышел к ним сразу. Или просто такие стены глушат звуки, а окна не позволяют ничего видеть?..