— И на досуге вы убиваете других вампиров, — пробормотала я.
— Вроде того.
Помолчав, я устало вздохнула.
— А на кого именно вы охотитесь теперь?
— Его зовут Джеймс. Известно о нём немного. Я повстречал его однажды давно вместе с Элис. Почему-то он очень хотел убить ее… Мы едва выжили против него одного, но к нам на помощь подоспел Джаспер, и с ним Джеймс уже не справился. Он исчез, но с тех пор я очень хочу найти его. Он охотится виртуозно, однако в последнее время стал практически неуловим. Кто-то… или что-то помогает ему. Либо он натренировал этот навык сам. Моё общение с ним было непродолжительным, — добавил Эдвард. — Однако, я понял, что он гораздо старше меня, сильнее. И он настоящий психопат. Из тех, кто обожает устраивать шоу из своей охоты, развлечение. Ему нравится мучить жертву как можно дольше. Почерк у него одинаковый. Чем больше на теле жертвы следов пыток, тем выше вероятность того, что это был Джеймс. И теперь этот маньяк недалеко от Форкса. Так говорят видения Элис, она чувствует его. Странно, что он так долго поблизости. Обычно всякий раз, когда к нему приближаются, он уходит.
— Выходит, ему помогает вампир, который способен заранее чувствовать преследование, — предположила я.
— Это первая догадка, которая пришла мне в голову, — согласился Эдвард, посмотрев на меня с одобрительной улыбкой. — И мы с подобными сталкивались, но, если Джеймсу помогает такой вампир, то он должен быть стар и очень опытен. Пока нам ни разу не удалось его перехитрить. Даже Элис, которая обычно видит на несколько шагов вперед. С некоторыми деталями дела я познакомлю тебя позже. Сейчас ты должна учить Договор.
Я со вздохом кивнула.
— Но я не могу допустить неточности… Эдвард, я скажу это тебе, и мне всё равно, как ты распорядишься этой информацией. Я не признаю Договор. Я считаю его бесчеловечным. Но подобно этому я считаю бесчеловечной саму систему, сам разум, который породил данный Договор. Это значит, что для меня нет больших чудовищ, чем безответственные люди, стоящие у власти и манипулирующие целыми массами, в высокомерии полагая, будто без них человек — слепой зверь, не способный идти по жизни согласно законам собственной совести.
— Белла, но люди именно таковы.
— Если я поверю в это, то стану такой же, как вы все, — очень четко произнесла я, прямо посмотрев ему в глаза. — Но я не верю. Мне кажется, простой человек виноват только в одном непростительном грехе — он искренне поверил в то, что он слаб, глуп и не может обойтись без железного жезла, которым его пасут. И за это он платит своей свободой, гордостью и жизнью. Поэтому он отвратительно труслив и туп. Поэтому я презираю его — каждого представителя человеческой расы, который искренне поверил в собственную слабость и никчемность. Но это не значит, что я не верю в потенциал каждого из людей. И потому я ненавижу Договор.
— Осторожно, Белла, — прорычал он глухо. — Помни, что я пообещал соврать ради тебя. Это наказуемо.
— Эдвард, я не допущу, чтобы ты пострадал из-за меня. Я слишком дорожу твоей жизнью и жизнями моих родителей, чтобы бунтовать, — слабо улыбнулась я, посмотрев в окно. — Пока у меня нет способа изменить тот порядок, который ты мне показал.
— Пока, — сощурившись, повторил Эдвард и кивнул. — Ты не в своём уме. Я буду считать, что твои слова — результат шока.
— Это не так, — я легко пожала плечом.
— Юношеский максимализм, — печально пробормотал Эдвард. — Ты привыкнешь ко всему этому, Белла. Так же, как привыкла жить в этом мире, постепенно вырастая в его системе и не видя в ней ничего плохого. Сейчас тебе кажется, что я открыл тебе глаза, но это пройдет. Человек ко всему привыкает.
Он снова напоминал старца этой грустной улыбкой, за которую я была готова его возненавидеть. Но вместо того, чтобы начать с ним спорить, я отмахнулась:
— Давай я просто вызубрю Договор. Я должна хорошо понимать, что именно ненавижу.
Когда его красивые губы произносили отвратительные пункты договора, мне хотелось ударить его, заткнуть уши и зажмуриться, чтобы отрицать сам факт того, что подобное возможно. Я видела в его глазах и в том, как он говорил, что и он сам ненавидит Договор. Но я так же видела, что Эдвард считает, будто мы его полностью заслуживаем. С этим я спорить не могла. Его заслужил каждый из нас — каждый маленький человечек в мире.
Наше занятие длилось около двух часов. Договор небольшой, и я выучила его хорошо, но еще пару дней должна была повторять, чтобы закрепить.
Мы с Эдвардом пошли к лесу, потому что дождь закончился. Слякоть и грязь меня не волновали. Впрочем, твердая, поросшая высокой травой, почва была, скорее, сырой, чем мягкой, и я спокойно шла в объятия мрачного леса впереди. На сей раз — не одна. Мне хотелось немного остудить голову после занятия.
— На время второй мировой наша группа была в Венгрии, хотя и недолго, — неожиданно сказал он. — Я не стану тебе рассказывать, что мы делали. Я только расскажу кое-что, что мне довелось услышать… Сам я не видел. Знаешь, что такое газовая машина? Она похожа по устройству на обычную машину, только с единственной дверью и без окон. Позднее машины заменили на душевые и ванные. Герметичное, тесное помещение, куда заводили пленных. Их было очень много, они шли партиями к этой машине. Количество входящих туда людей просто поражало. Как на заводе или в очереди в магазине. Все подходили, потом оказывались в машине, а потом их вываливали, как мусор в огромную яму, вырытую накануне этими же пленными. А сзади столпилась еще партия людей. Так вот… — Эдвард посмотрел в небо, — при этом их сопровождало меньше двадцати солдат. Соотношение в количестве людей огромное. По всем подсчетам и здравому смыслу, даже автоматы не спасли бы этих солдат, если бы пленники все разом взбунтовались бы. Но они не взбунтовались. Никто из них. Они сами шли к газовой машине, — Эдвард помолчал и добавил в тишине, разбавленной пением птиц. — Теперь смотри. Есть население страны. Или взять хотя бы население всех более менее развитых стран. У них в доступе интернет, СМИ. Это здоровые люди, свободные. Их очень много. А есть кучка эмоциональных инвалидов, которая решила, что имеет право отнимать жизни, переписывать законы, диктовать условия, отнимать деньги. И любимое их развлечение — пытаться заполучить как можно больше до тех пор, пока жизнь отдельного человека не значит ничего. Эти люди не гнушаются ничем — ни покупкой человеческого товара, ни вкладыванием денег в терроризм. Я говорю о тех ворах, которые готовы устроить войну в странах третьего мира, потому что там нашли, скажем, ценный источник природного газа, и его получит та страна, которая покровительствует одной из этих враждующих стран третьего мира. Таких воров немного. И вытащить их имена на свет, в сущности, ничего не стоит, потому что они особенно и не скрываются. Мы ведь образованные, верно, Белла? Мы сильные, здоровые люди. Мы способны думать, искать ответы, выводить их на чистую воду и самостоятельно казнить, потому что имеем на это полное моральное человеческое право. Мы можем. Каждый из нас. Мы хоть сейчас физически на это способны. Но… мы просто идем к газовой машине под дулами автоматов. Понимаешь, стадность — это инстинкт. Коренной, важный инстинкт человеческой природы, который лежит на наших плечах. Сломать его почти невозможно, на это нужна сильная воля, мотивация, не безразличие.
Я молчала, раздавленная его жестокими словами.
— И если кто-то вроде тебя вздумает сказать правду, смерть тебя и тех, кем ты дорожишь, будет не самым трагичным событием. Самым трагичным будет то, что тебя… проигнорируют. Толпа просто сожрет новости за завтраком и будет жить дальше. Да, новости ей не понравятся. Да, будут протесты, но немного, и они быстро потухнут. К тому же, профессионалы по делам пропаганды придумают про тебя историю, которая навсегда испачкает в грязи и тебя и всех тех, кто из-за тебя погибнет. Тех, кто не верит истории, назовут, скажем, — он задумался, — сторонниками теории заговоров. На них поставят клеймо, над ними просто посмеются. И ты знаешь, что это так, — вздохнул Эдвард. — Твоя жертва, Белла, будет напрасна. Про тебя тоже сделают историю. И кто-то в сети про тебя в комментариях обязательно напишет, что ты террористка, продавала, например, наркотики. Или что тебя выдумала оппозиция. Или ты была шпионкой. И этому обязательно поверят просто из страха прослыть сторонниками теории заговоров. Так работает пропаганда — если ты не веришь официальным источникам, то с тобой не всё в порядке.