— Всё равно держись подальше от мяча, — полусерьезно напутствовал отец.
Когда в дверь постучали, я вскочила с места, наскоро доедая рыбу:
— Вот и он. Мне пора.
— Дождь начинается, возьми плащ, — напутствовал Чарли.
Я покладисто кивнула ему и открыла Эдварду дверь.
— Привет, — глупо улыбаясь, сказала ему я, — проходи.
Чарли очень внимательно взглянул на вошедшего Эдварда и поздоровался с ним. Затем он пригласил его сесть.
— Выходит, в бейсбол играть собрались? Погода вам не помеха?
— Нет, сэр, — вежливо ответил Эдвард, — я так не думаю.
— Белла сказала, что она будет только болельщицей…
— Несомненно, — улыбнулся он.
— Это правильно, — усмехнулся мой отец. — Думал, может, всё-таки шлем взять.
— Очень смешно, пап. Теперь хватит об этом… Нам пора, — сказала я.
— Не переживайте, сэр, я лично сам привезу ее домой, — пообещал Эдвард. — Даю слово, она не пострадает при игре.
Голос его звучал искренне, так что я тоже почти поверила.
— Вот и хорошо. Желаю вам прекрасно провести время.
Мы с Эдвардом вышли из дома, и я, прячась от дождя, почти сразу юркнула в его машину на первое сидение. Он подготовился, для меня тут работал обогреватель.
Едва он завел машину, я поняла, что всё это время у меня в голове вертелся только один вопрос. И я намеревалась задать его немедленно.
— Зверобой, вербена и папоротник. Почему ты не рассказал, что значит их аромат?
Эдвард словно окаменел. Мне не понравилась его лукавая, холодная улыбка.
— Старый волк приглядывает за дочерью лучшего друга, — мягко протянул он.
— Что значит этот аромат, Эдвард?
— Он способен отпугнуть охотника, вызывает неприятные рвотные позывы, способен охладить жажду упыря, — медленно выговорил он. — Но речь только о вербене. Зверобой и папоротник нанесенные на кожу сильно обжигают глотку, пить кровь почти невозможно.
Я ждала объяснений. Я ждала, когда он пояснит, какого черта он не пользовался этими запахами. Но Эдвард молчал. Ответ витал в воздухе, я просто не хотела осознавать его.
— Объясни, — потребовала я.
Эдвард вздохнул, покоряясь моему желанию столкнуться с ответом вслух напрямую.
— При мысли о том, что я перестану хотеть тебя съесть, мне становилось не комфортно. Я не мог есть тебя, но я мог ощущать аромат. Этот аромат — всё, чем я могу удовлетворить свой голод. Лишиться его было выше моих сил.
— Даже с риском убить меня.
— Да, — спокойно сказал он.
— Это значит, что рано или поздно… Ты понимал, что можешь не выдержать.
— Да.
— И был готов к этому.
— Верно. Но я не хочу этого. Просто этот запах — моя слабость. Я не способен от него отказаться, пока ты рядом. Я собирался рассказать тебе об этих травах после расследования, когда я должен буду уехать.
Я молчала.
— В дождь твой запах еще сильнее, — сказал он. — Джеймс точно на тебя клюнет. Помнишь инструкции?
— В точности.
Я не нервничала, и это казалось странным. Впрочем, мне уже некоторое время всё равно, останусь ли я в живых.
Небеса заворчали, сплотились тучами, нависли над городом, нагоняя ранние сумерки, так что на дороге уже горели фонари. В лучевых конусах света от фар стояла косая стена несильного дождя. По бокам машины раскачивали кронами, словно в болезненном трансе, из стороны в сторону деревья. Затем ненадолго кроны выпрямлялись, и особенно сильный порыв ветра склонял их еще ниже, рыча и воя в небесах.
Мы ехали к пляжу. Не к тому, где мы были с классом, а ближе к Форксу. Здесь мне бывать не приходилось.
Эдвард остановил машину резко, свернув ее чуть ниже обочины к деревьям, где просматривалась редкая тропа. С дороги в дождь эту машину никому не видно. Впрочем, тут никто особенно и не ездил. Он вышел из машины, и помог выйти мне. Я почувствовала, как мои кроссовки с толстой подошвой, тонут в мягкой почве с густой травой.
— Чёрт… Быстро идти не смогу, — предупредила я.
— Никто и не сказал, что тебе придется идти пешком. Я понесу тебя на спине.
— Ладно, — вздохнула я, — но имей в виду, обувь у меня грязная.
— Мелочи, — бросил он. — Держись как можно крепче. Ты не упадешь, потому что я подхвачу тебя быстрее, чем ты поймешь, что можешь упасть. Но всё-таки не разжимай рук.
— Ладно, — пожала плечами я.
Как это было опрометчиво с моей стороны. Я наивно обхватила его за плечи руками сзади и устроилась на его спине.
— Держись крепче, не жалей силы, ты и синяка мне не поставишь, — серьезно предупредил Эдвард. Я стиснула его плечи так, словно они из камня.
— Хотя бы так, — вздохнул он. — Хорошо бы рот тебе залепить, но уже времени нет. Надо спешить.
«А зачем мне залеплять рот?» — подумала я, а спустя секунду, чтобы не завизжать, вцепилась в его шею зубами…
Однажды мне приходилось ехать на мотоцикле на скорости более ста двадцати километров в час. Так вот это было не так страшно, потому что Эдвард несся гораздо быстрее. Я почти не чувствовала его тела, словно меня нес ветер. Легко и бесшумно. Мимо меня со свистом проносились ветви. Я зажмурилась, но во тьме и ветре не понимала, упала я, умерла или еще жива. Только его кожа под моими губами напоминала мне, что со мной пока всё в порядке.
То, как он двигался, было за гранью скорости, за гранью животной грации, за всеми возможными границами постижимого. Он несся призрачной стрелой, едва касаясь земли.
Наконец, я вынудила себя чуть приподнять голову и увидела, что лес кончился. Мы неслись по берегу вдоль бурлящего, черного океана, который слился для меня в вечное черное величественное ничто. Над головой танцевала гроза. Вспышки молний, как безумная иллюминация, озаряли первобытный, дикий мир стихии. И тогда место страху уступил восторг.
«Вот как они видят мир? Но это же…»
Они видели мир по-настоящему. Мир без страха смерти. Они видели мир, как его творцы, не скованные никакими оковами или слабостями. Они являлись этой молнией, этим океаном, этими камнями и деревьями. Эдвард был той самой стихией, сквозь которую несся, уверенно держа меня у себя на спине. Я перестала чувствовать страх, потому что знала точно — он и правда подхватит меня раньше, чем я смогу подумать о падении или слабости своих рук.
Я представила себе его охоту. Один хищник против другого. Представила себе Эмметта против дикого гризли, Розали против рыси. Это было олицетворение того, чем является истинно живущий человек — победителем, который существует с природой на равных.
Мне пришла в голову странная мысль. Человек обладает сильной, восхитительной творческой мыслью, способностью покорять материю, создавать нечто новое и подчинять реальность себе. Как же это странно, что он по-животному смертен. Ведь души не стареют и не умирают…
Лишь в те секунды на спине у Эдварда я осознала весь ужас нашего человеческого парадокса — бессмертной смелой души творца в теле слабого зверя, который, подчинив душу себе и своим страхам, сделал людей стадом баранов.
Сердце у меня билось и от этой мысли и от того, как быстро нес меня Эдвард.
— Знаешь, я кое-что поняла, — едва слышно шептала я. — Вся эта чушь про то, что смертность… смертность позволяет нам ценить жизнь — это нелепость, придуманная для того, чтобы отгородиться от первобытного отчаяния перед смертью. Понимаешь, словно мы не способны обожать жизнь, подари нам кто-то вечность. Словно мы не обрадовались бы, если бы были сильнее, здоровее и жили бы гораздо дольше, на много лет сохранив молодость и силы. Нет. Мы бы очень и очень обрадовались. Смерть вынуждает нас ценить жизнь, но эта любовь к жизни под дулом вечно направленного в нас пистолета. Это наша отчаянная радость смертельно больного. В кино вампиров часто изображают пафосными монстрами. Вы пьете кровь… и всё такое. Но мы хуже. Мы не пьем кровь, мы узаконили убийство, и едим животных приготовленными, лицемерно полагая, что это и есть культура. Вы охотитесь честно. Мы — потребляем. Вы вечны. Мы смертны… Я лишь теперь поняла, что такое эта хваленая людская радость к жизни. Это радость от отчаяния. Радость, как способ избежать страха и понимания грядущего ужаса смерти. Это вынужденная радость, потому что больше нам не ради чего существовать. И мы воспеваем нашу смертность. Мы любим ее только потому, что нам больше нечего любить. Мы не имеем права протестовать против смерти и приходится защищаться от нее этой жалкой радостью, которая умрет на смертном одре, где сотрутся маски, и сердца коснется вечная тьма. Ведь жизнь — не вечна, а смерть — вечна. И мы врем, пытаясь не называть вещи своими именами. На самом деле мы рождены в этот мир против воли и нам словно сказали — либо будьте тут счастливы, либо страдайте. И, опасаясь смерти, мы отчаянно любим жизнь или цепляемся за нее изо всех сил разными способами. Эдвард, любить жизнь, просто страшась смерти — это чудовищно. Это значит любить смерть. Любить жизнь можно только… понимая, признавая смерть без страха. Я не знаю никого, кто честно сказал бы мне, что не боится смерти. Таких нет, это всегда бравада. Или отчаяние.