Конкретно о работе в отделе вспомнить особо нечего. Проверки, записки, собрания и прочая канитель. Только вот командировка во Владивосток, о которой я еще расскажу, да еще, пожалуй, поездка в Башкирию оказались весьма поучительными.
Туда, в Башкирию, отправилась большая бригада с целью собрать материал, который дал бы основания для освобождения от работы тамошнего первого секретаря обкома Вагапова. Я проверял систему образования. По возвращении домой мне сказали, что готовится заседание Секретариата ЦК и мне, вероятно, дадут слово. Я был взволнован, а точнее, напуган. Еще бы! Первый раз в жизни идти в «святая святых», да еще речь держать. Писал речь, вылизывая каждое слово. Заведующий отделом Николай Казьмин напутствовал:
— Смотри, не подведи отдел.
И вот Секретариат. Во главе начальственного стола Суслов. Прорабатывали башкира беспощадно. Дали слово и мне. Я рассказал о положении дел в школах. О том, что половина учителей не имеет педагогической подготовки, что преподаватели русского языка сами не знают его. В школах холодно и грязно. В некоторых селах учителя, приехавшие по распределению, живут в пристройках для домашнего скота. В общем, нарисовал достаточно мрачную картину. И все складывалось вроде бы нормально, но в конце выступления я, критикуя Министерство просвещения республики и министра, по наивности сказал, что на места он ездит с уже готовыми речами, написанными другими людьми.
И тут раздался голос Матвея Шкирятова — председателя КПК:
— А что тут неправильного? Разве министр не может воспользоваться помощью аппарата? Это надуманное обвинение.
Я что-то пролепетал в ответ, но меня уже не слушали. Разве я мог тогда представить, что мне самому многие годы придется писать речи для других?
Часто пытаюсь поточнее вспомнить обстановку в аппарате ЦК после Сталина. В целом все шло по заведенному ранее порядку. По традиции надежды возлагались на наследников «главного мудреца». Им виднее, что делать с народом. Некоторое успокоение внесли мартовские (1953) пленумы ЦК. Снизу казалось, что правящая группа действует дружно, что никаких политических обвалов, наводнений и землетрясений не будет. Но все чего-то ждали.
И не впустую. Перемены, пусть и не кардинальные, но происходили. Прекратили «дело врачей». Выпустили из лагерей и тюрем родственников высшей номенклатуры. Отменили налоги на плодовые деревья и домашнюю живность. Была создана комиссия по реабилитации жертв политических репрессий. Властные функции чуть сместились в сторону правительства. Но ничего не менялось в идеологической сфере.
Как гром на голову низвергся июльский (1953) пленум ЦК по Берии. То, что его убрали из руководства, встретили с облегчением. Только потом стало известно, что Хрущев и тут обхитрил своих соратников. Он поведал им о своих конечных замыслах по Берии лишь в последние дни перед заседанием Президиума. Маленков в своих тезисах предстоящей речи на Пленуме собирался сказать только о том, что Берия сосредоточил слишком большую власть, поэтому его надо передвинуть на одно из хозяйственных министерств.
Известно, что формальные обвинения в адрес Берии были лживыми, но к этому уже привыкли. Едва ли кто верил, включая судей, в то, что Берия — шпион многих государств, но, одобряя приговор ему, люди снова надеялись на что-то лучшее и справедливое, по крайней мере, на то, что прекратятся репрессии и ослабнет гнет диктатуры вождей. И только наиболее вдумчивые наблюдатели понимали, что начался новый передел власти.
Для инструктора ЦК руководитель партии был не только недосягаем, но и окружен ореолом таинственности. Я видел Хрущева только раза два или три на больших собраниях. Поближе с ним познакомился в октябре 1954 года, будучи в командировке в Приморском крае. В аппарате ЦК знали, что Хрущев посетит этот край на пути из Китая. На всякий случай, а вдруг у Никиты Сергеевича возникнут вопросы, послали во Владивосток трех инструкторов ЦК из разных отделов, в том числе и меня. Нас представили Хрущеву. Нас пригласили на узкое собрание партийно-хозяйственного актива. Хрущев пришел в неистовство, когда капитаны рыболовных судов рассказали о безобразиях, творящихся в рыбной промышленности. Заполняют сейнеры рыбой, но на берегу ее не принимают из-за нехватки перерабатывающих производств. Рыбу выбрасывают в море и снова ловят. Порой по четы- ре-пять раз. Так и шла путина за путиной.
Хрущев кричал, угрожал, стучал кулаками по столу. «Вот оно, плановое хозяйство!» — бушевал Никита Сергеевич. Отчитал присутствовавшего здесь же Микояна, позвонил в Москву Маленкову, дал указание закупить оборудование для переработки рыбы, специальные корабли. Энергия лилась через край. Капитаны — в восторге. Потом, вернувшись в Москву, я поинтересовался, что же было выполнено из его указаний. Оказалось, ничего, совсем ничего.