Четвертое. Не получили должного удовлетворения от революции многочисленные народы, населявшие Россию. Естественно, что революция дала мощный толчок развитию национального самосознания, но лидеры февральской демократии не сумели создать убедительной национальной программы. В то же время яростную кампанию за самоопределение народов вели большевики. В результате они получили поддержку, прежде всего в феодальной элите национальных районов, хотя понятно, что для большевиков принцип самоопределения был лишь лозунгом, а не нормой реального права. Придя к власти, они осуществили такую национальную политику, которая пресекла все попытки народов Российской империи использовать свое право на самоопределение, равно как умертвила и возможности добровольного объединения народов на демократических принципах. Февральская революция, таким образом, и здесь ошиблась.
Пятое. Революция открыла уникальную перспективу свободного развития России. Временное правительство сделало немало для демократизации страны. Оно осуществило политическую амнистию, сделало шаги к установлению 8-часово- го рабочего дня, провозгласило политические свободы, полную веротерпимость. Свобода слова и собраний стала реальностью. В послефевральские месяцы 1917 года необычайно быстро росли профессиональные союзы.
Встает мучительный вопрос, не менее актуальный и сегодня: почему же всего через несколько месяцев, уже осенью 1917 года, демократия, рожденная Февральской революцией, была сметена контрреволюционным переворотом? Как мне представляется, самая большая беда, которая настигла Февральскую революцию, состояла в том, что Россия была не готова к одномоментному повороту такого качества, как кардинальная смена общественного и государственного устройства, особенно в условиях военной разрухи. Люди, обессиленные войной, гибелью кормильцев, нищетой, ожесточались, становились все более безразличными к чужому горю и чужой боли. Оставалась только надежда на чудо. И здесь лежит разгадка восприимчивости к разрушительной идеологии революционаризма, в том числе и большевистской идеологии насилия.
Бывают в истории ситуации, когда и демократия становится великой ложью, как и другие общественно-политические концепции. Я имею в виду ее толпозависимость. Большевики блестяще пользовались психологией охлократии, рабски восторженной и рабски покорной, но и беспощадной — как при захвате власти, так и после. В результате озверевшие нелюди жгли дворцы и усадьбы, грабили, убивали отцов и братьев в гражданскую войну, травили газами солдат и крестьян, дробили черепа, топили в прорубях священников, сооружали из них ледяные столбы, зорко сторожили иванденисовичей на гулаговских вышках. Нет на земле такой антихристианской мерзости, которую бы ни вытворяла толпа, воодушевленная ненавистью и местью.
Вспомним, как Иван Бунин цитирует сказанное ему однажды орловским мужиком: «Я хорош, добер, пока мне воли не дашь. А то я первым разбойником, первым грабителем, первым вором, первым пьяницей окажусь…». Бунин назвал эту психологию первой страницей нашей истории.
Конечно, в революциях участвуют и альтруисты, и романтики, и просто порядочные люди. Их немало. Побеждающая революция обладает особым магнетизмом. Но и столкновение идеализма с уголовщиной становится неизбежным. Какие тут шансы у идеализма, насколько он, хотя бы психологически, готов к этой неминуемой схватке? А схватка неминуема: сосуществовать, ужиться рядом невозможно, отказаться добровольно от одержанной победы — тоже. Всего этого Россия хлебнула вдоволь — ив 1905–1907 годах, и в феврале 1917 года. Некогда было подумать, все взвесить, притушить эмоции и обратиться к разуму. Железный каток событий без разбора подавлял все на своем пути. Место восторженных эмоций и трезвого разума заняли нетерпимость и ненависть.
Но если в период, рожденный Февралем, подобная практика необузданной дикости была антиподом целей и надежд революции, которая не сумела справиться с разрушительной психологией толпы, то октябрьская контрреволюция сделала психологию ненависти, мести и разрушения источником и опорой своей власти. Энергия общественного губительного раскола и противостояния стала питательной средой большевистской политики террора.
В условиях России, в которой всегда правили люди, а не законы, особое значение приобретает право. Правовое общество предполагает, что в нем утверждается безусловное верховенство закона, основанное на свободах и правах человека. Ключевым элементом является создание действенной и независимой судебной системы, способной противостоять чиновничьей власти на всех уровнях и принимающей окончательные правосудные решения на основании закона. Судья в российском обществе должен стать центральным и наиболее авторитетным должностным и общественным лицом, стоящим на страже прав и интересов граждан.