— Готово! — крикнул пушкарь.
— Готово! — крикнул другой.
Оба склонились над пушками, высматривая цель, — двигать их было невозможно, разве что со всем деревянным сооружением. В то время уже ковали пушки на деревянных колёсах, но слишком маленькие, чуть побольше ручных пищалей, потому Витовт не счёл целесообразным приобретать их для Луцкого замка. Вместо них было много пороков, которые при раскручивании упругих канатов метали на врага камни и брёвна.
— Пли! — скомандовал воевода.
Сноса грянули медные пасти. На этот раз одно ядро попало в кровлю шопы. Скрепы затрещали, ядро, продырявив шкуры, влетело внутрь и убило двух человек. Но шкуры и дерево ослабили силу его полёта, и шопа устояла. Точно уховёртки из гнилого дупла, выбежали оттуда люди и с тревожными криками кинулись в соседнюю.
Тем временем со стороны Луцка показалось несколько всадников. В одном из них Андрийко узнал Зарембу. Всадники приблизились к отступающим, и, спустя минуту, шопы, за исключением повреждённой, двинулись дальше. И в третий раз загремели пушки. Одно ядро снова угодило в стоящую шопу, и дыра в кровле значительно увеличилась; другое прогудело мимо. Пушкари вычистили пушки, но больше уже не стреляли.
— На сегодня хватит! Ничего уже не сделаешь! — сказал один из пушкарей, а второй добавил:
— Вечером передвинем лафет и, может, куда попадём.
Юрша не настаивал, зная, что обстреливать из пушек движущегося врага трудно. И потому дал знак людям у пороков.
Заскрипели гужи, и на шопы поляков полетел град камней, балок и горшки с горящей смолой, чтобы поджечь кровли. Однако в пороках не было той силы, да и враг их не так боялся. И хотя пострадало немало ратников, кого убили, кого изувечили или ранили, шопам никакого вреда причинить не смогли, и они упорно продвигались вперёд до тех пор, пока не очутились над самым краем рва.
Всё-таки пушки сделали своё дело — в этот день поляки идти на приступ уже не отважились. Воевода велел прекратить обстрел и отправил свободных ратников на ужин. Наступил вечер.
Андрийко и Горностай поднялись на брану, откуда воевода при последних лучах догорающего солнца приглядывался к работам осаждающих.
— Сегодня уже ничего не будет, а жаль! — заметил Горностай.
— Конечно, — согласился воевода, — но до завтра они раскачаются и пойдут на приступ.
— Вишь ты, но куда? — спросил Горностай. — Ров полон воды…
Воевода засмеялся.
— Либо его засыплют, но тогда мы заложим запрудную заставку, и вода не уйдёт из рва, а разольётся по стану; либо построят плоты, и тогда мы спустим воду.
— Ага!
Горностай с удивлением приглядывался ко всему. Он никогда ещё не видел ничего подобного и думал, что любая осада неизбежно влечёт смертную скуку, однообразие и безделье. Теперь он воочию убедился, что на войне значение имеют не только конь, броня и копьё, но лопата и топор плотника, а важнейшим оружием полководца является не сила рук, плеч и ног, а ясная голова.
Внезапно у стены средней шопы, стоявшей как раз напротив главной браны, зачернело отверстие, а спустя минуту из него посыпались в ров песок, глина и камин…
— Засыпают ров! — воскликнул Андрийко.
— Ну да! — подтвердил воевода. — Ступай, накажи Кострубе заложить запрудную заставку!
Андрийко побежал, а тем временем сквозь тёмное отверстие песок сыпался непрерывной струёй, падали с плеском и хлюпаньем камни и глина, волнуя и загрязняя воду, и бесследно в ней исчезали. Видно, вода размывала песок и глину, а камней было мало.
Наступила ночь, защитники прекратили обстрел, но работа у шоп не приостанавливалась. При кровавом свете факелов челядь подвозила на возах и тащила на плечах материал для засыпки рва.
На следующее утро, когда тьма уступила рассвету, оказалось, что вся работа поляков была напрасной. Вытесненная насыпанной землёй и камнями вода не ушла в Стырь, а разлилась по всему Подзамчыо. Стало ясно, пока уйдёт или высохнет вода, потребуется не менее двух месяцев. Шляхта громко выражала своё недовольство и удивление. Челядь бродила по луже, а шопы напоминали залитые паводком мужицкие хаты. Городовая рать, сообразив, в чём дело, громко насмехалась над панами, у которых ума меньше, чем у лягушки или вороны.
Горностай, не понимая, в чём дело, попросил Савву растолковать ему это.
— Да ведь лягушка, боярин, в болоте скачет, как у себя дома, чего не может пан, будь он хоть семи пядей во лбу, никак!