Но едва лишь конь Свидригайла ступил в воду, как польские полки сорвались с места и, с копьями наперевес, набросились на невооружённую дружину великого князя. Поднялся крик, шум, все кинулись врассыпную, немного нужно было, чтобы погшл в плен или погиб великий князь. К счастью, он успел втиснуться в толпу ехавших позади него бояр, и они защитили его. Но и бояре без кольчуг, копии, шлемов не выдержали натиска и пустились наутёк, устилая землю окровавленными телами. И лишь когда князь Олелько вывел немцев и ратников и задал хорошую трёпку зарвавшимся всадникам, шляхта поспешила отступить на другую сторону реки. Однако боярство уже разбежалось, а их дружины тотчас после битвы покинули стан. Один повезли по домам тела своих господ, другие последовали за бежавшими. Осталось лишь около пятисот волынцев. Старый Монтовт передал им наказ великого князя отправляться ноя; начало Юрши оборонять Луцк. Сам же Свидригайло ускакал в Степань на Горыни, княжьи дружины были наполовину перебиты, бояре разъехались, а от великокняжеского вспомогательного полка не осталось и трети. Вести дальнейшую борьбу не было сил.
Горностай окончил свой рассказ. Впечатление от описанной им картины у двух его слушателей было разное. Аидрия, не верившего до последней минуты в победу поляков, словно обухом по голове ударили. Неприязнь Свидригайла к холопам и запрет восстания вырвали из рук народа оружие, а бестолковщина, недомыслие и безрассудство доконали всё прочее.
— Грустную ты, братец, историю нам рассказал, — заметил Андрийко, — и она будет продолжаться в таком же духе, если великий князь не обратится в другую сторону… Мне кажется, что Грицько правильно говорит…
— А о чём именно? — заинтересовался Горностай.
— Что великий князь боится холопской свободы.
Зато воевода выслушал всё совершенно спокойно и только махнул рукой.
— Я так и знал, — сказал он, — и ты, Андрийко, прав. Но всё-таки не следует терять веру в будущее. Рано или поздно кто-нибудь протянет руку народу и вернёт ему свободу и независимость. И тогда мы станем во главе его сил. А тем временем будем оборонять Луцк. И покамест мы живы, шляхта его и не понюхает.
— Дождёмся, досточтимый воевода, бояр! — вмешался Горностай. — Они, самое позднее, завтра утром подоспеют;
Воевода захохотал так громко и от души, что молодые люди невольно заулыбались.
— Удивляетесь, ребята, моему смеху? — спросил воевода. — Не удивляйтесь! Пока меч на боку, а отвага в сердце, кто в силах нас победить? Князя можно низвергнуть, народ же — никогда! Немцы разбили литовских князей, но Литва не умерла. Литовцы и поляки разгромили Мариенбургский орден, однако немцы живут. Поляки уничтожили наше боярство во времена Казимира, и вот, разве у нас нет в Луцке ватаги ратников из Перемышленской земли? И разве не набралось бы их в десять раз более, если бы мы, кликнув клич, послали людей от имени великого князя? Не огорчайтесь, а поплюйте на ладони и ждите или, коли охота, смейтесь вместе со мной над боярами, которые едут защищать Луцк.
— Почему? — спросил Андрийко. — Неужто вы не хотите, чтобы они нам помогли?
— Храни и оберегай меня господь от таких помощников! Конечно, люди они смелые и отважные. Но ты сам знаешь: всяк боярин — воевода. Никого не слушает, рвётся совершать подвиги, изводит силы, а в помыслах — как бы выскочить перед всеми прочими, и, чуть что, обижается на воеводу и всё делает по-своему. Сгинь, пропади, чур с ними! А теперь ступайте, хлопцы, ужинать, а я пойду осмотрю ворота!
Приятели уселись ужинать в каморке над задними воротцами замка. Андрийка, вопреки обыкновению, выпил мёду и растревожил себя и уставшего с дороги товарища, который только теперь раскрыл перед Андрием душу.
— Ты удивляешься, что я вернулся, — начал он, — в то время как Олександр Нос точно сгинул? Послушай и поймёшь. Негоже было плести вздор старику-воеводе про Грету, но тебе я расскажу всю правду. Перво-наперво не равняй меня с князем Олександром. Он князь, у него дружина, служба, он должен быть примером для других. А я или ты? Мы только овцы в стаде. Ныне конь конём, а завтра кол колом…
— Конечно, а позор?..
Горностай вспыхнул.
— Это правда, что позор, — согласился он, — но мы ведь молодые, простые бояре. Нам дозволено порой быть людьми, мы не князья, на которых глядят тысячи. Иначе на кой чёрт мне кланяться князьям? Нет у нас дружины, и никто нам не оказывает почести, зато нам малость посвободнее, а ты не знаешь, Андрийко, до чего сладки объятия женщины!
Андрийко вздрогнул и невольно потёр лоб рукой. Слова товарища задели за больную струнку, звонко отозвавшуюся воспоминанием об Офке… А Горностай тем временем рассказывал о Грете:
— Пока я жил в замке, а Грета в городе, я не спрашивал, люблю ли её или нет. Просто бегал к ней, подобно рыкачу оленю в весеннюю пору. А она?.. Она отдавалась наслаждениям со всем пылом здоровой, страстной женщины. Но, понимаешь, любовница не жена, и женщина не девушка, сходиться с милой в тихой спальне — ещё не любовь, хоть и манит, заполняет время, но не заполняет жизнь. Когда мы в постели нашёптывали друг другу слова любви, голосок её был для меня как музыка, но потом она стала ко мне липнуть, когда мы останавливались на ночлег, мне быстро надоела её болтовня. И всё-таки было уютно и тепло, ведь я люблю и то и другое!
Горностай лениво потянулся, вздохнул и отхлебнул глоток мёду. Андрий криво усмехнулся.
— Знаю, — бросил он, — но не понимаю, как можно подобным бахвалиться. Я не испытал ещё сладости любовных ласк и потому, может, считаю их сокровенной святыней, предназначенной лишь для одной избранницы сердца. И мне сдаётся, что в объятия разврата кинуло бы меня только отчаяние!..
Горностай засмеялся.
— И я так думал! — сказал он и небрежно махнул рукой. — Но потом понял, что любовь и любовные утехи не одно и то же. Потому-то с любовницей не ахают и вздыхают, а любимую девушку не тащат в гречиху.
— Может быть! — согласился Андрийко, уловивший в словах товарища преимущество зрелого мужа над юношей, несмотря на небольшую разницу лет.
— Я люблю уют и тепло! — повторил Горностай, — В наших краях поволочиться за женщиной не просто, украинки гонят навязчивого нахала из хаты кочергой, полячки и немки легче поддаются на уговоры, вот я. не скупясь, их и расточал. Как-то говорю Грете: «Оставим обоз, а сами поедем куда-нибудь в Кременец. Олеськ или Тернополь, либо на восток в Йолтушков, там у меня хата и огород! Там переждём бурю. Неохота мне ютиться по пещерам да трястись по ухабам». Тут Грета, чёрт бы её драл, как вспылит, как раскричится! «Думаешь, — говорит, — я в Луцке одна-одинёшенька? Меня-де повсюду знают и чуть что — всё расскажут Гецу. Или ты воображаешь, зазнайка несчастный, я брошу ради тебя Геца? Он почтенный и почитаемый мастер, и я его люблю, уважаю и боюсь, как и положено женщине, а ты что за птица? Кто ты такой, чтобы я с тобой поехала, разве я шлюха какая или мещанка-подросток, чтобы бежать с рыцарем-сорвиголовой? Ни то, ни другое, и запомни это! И держись за мою юбку, а не хочешь, ступай с богом иа все четыре стороны! Не бойся! С моим лицом, станом и грудью я всегда найду себе ласкового боярина для развлечения!» Вот такое она мне наговорила. Как услыхал я про Геца, поднялась во мне желчь, и поучил бы я её нагайкой по белым плечам, чтобы понимала разницу между мною и Гецом и кому можно наставлять рога, а кому нет, но как услыхал дальше, что она любит и уважает его, разобрал меня смех, да и стало малость стыдно. Ведь в самом деле я был только бояричем «для обслуживания», а это, пожалуй, ещё похуже шлюхи. Ха-ха-ха!
Горностай захохотал.
— Так вот почему ты вернулся! — заметил, улыбаясь, Андрийко. — Теперь понимаю. Что ж! Здесь пригодишься.
Они разошлись и легли спать.