— Значит, — вмешался внезапно в разговор Андрийко, — король ведёт войну в союзе со шляхтой, которая может столкнуть его в борьбе за власть с престола.
— Помалкивай, щенок! — полушутливо-полусердито прикрикнул на племянника воевода. — Не твоего это ума дело!
— Не сердитесь, ваша милость, на юношу, — защитил Андрия посланец. — Этот, как вы говорите, щенок, прав! Король, окружённый врагами королевской власти, ведёт войну в содружестве с теми, кто подтачивает самостоятельность князей.
— Однако не забывайте, досточтимые, что королевская власть и самостоятельность князей тоже не родные сёстры! — не согласился Монтовт.
— Как аукнется, так и откликнется! — заметил Юрша. — Ты, досточтимый боярин, и вы, ясновельможный пан староста, всё же недооцениваете народа. Не понимает его и Свидригайло, не желают понять король и паны.
Старый Савва налил греческого вина в серебряные чары, и разговор потёк по другому руслу. Вскоре Ян из Сенна поднялся, но перед тем как отправиться на покой, отвёл молодого Юршу в сторону и сказал:
— А коли ты, парень, заметил, что король окружён врагами, гляди в оба, чтобы эти враги не захватили бы его друзей врасплох, сам видишь, они враги и потому королевский договор их нисколько не связывает.
Андрийко пристально поглядел парламентарию в глаза и после небольшой паузы сказал:
— Понимаю, ваша милость, — и, понизив голос, продолжал: — Король подписал соглашение, а шляхта заняла Каменец. Теперь король заключил перемирие, а шляхта…
— Тсс! Не всё говорится, что думается.
— Я ничего! Я только сказал, что королю печать и подпись, а шляхте… трёпка!
Королевский посланец захохотал и потрепал юношу по плечу.
— Голова у тебя, сынок, не половой набита!
Перед сном Андрийко рассказал воеводе о своём разговоре с биричем. Юрша всплеснул руками.
— Диву даюсь, что тебе, такому молодому, удалось так глубоко войти в суть важнейших государственных задач. Для дела, может, это и хорошо, но для тебя самого, не уверен. Скороспелый плод ненадёжное, а порой и ядовитое зелье. Как же ты понял слова посла?
— Полагаю, дядя, что мне легче будет жить, если своевременно пойму всю сложность происходящих событии. Мне кажется, шляхта проливает здесь кровь под Луцком потому, что ни король, ни магнаты не желают падения Свидригайла. Когда она ослабнет окончательно, сенат возьмёт её за чуприну и вернутся времена неограниченной власти магнатов, люди низкого стану пойдут служить, а король превратится в игрушку в руках панов. Нам покуда придётся глядеть в оба за стенами, поскольку шляхта задумала чёрное дело, невзирая на то, что король и сенат не хотят падения Луцка. Ну как, правильно ли я объясняю положение?
— Сам канцлер не выразил бы его лучше! — обрадованно подтвердил Юрша. — Вижу, что могу на тебя положиться в своих сокровенных намерениях. Монтовт слишком стар, Горностай неопытен, а мне нужен молодой, стойкий парень, такой, у кого хватило бы смелости резать правду-матку в глаза самому князю, а что ещё важнее, который сумел бы её высказать.
— Что, дядя, вы задумали? — спросил Андрийко. — Если я вам в чём-либо пригожусь, только прикажите, я готов!
— Повременим, — сказал Юрша, придётся подождать до осеннего ненастья, а когда в стане врага начнёт свирепствовать волынская лихорадка, тебе придётся поехать в Степань и просить великого князя двинуть войска на Луцк. Одним ударом он уничтожит всю шляхту, а договориться с сенатом и королём будет уже не так трудно. Понял? Поедешь?
— Да, дядя, понял и поеду! — ответил Андрийко, — доброй ночи!
Всю ночь по приказу Монтовта горели огни на стенах замка, а в шопах всю ночь ходила стража, опасаясь очередной вылазки.
Рано поутру, увозя с собой написанную Андрием грамоту воеводы, королевский посланец отбыл, а вслед за тем у рва закопошилась челядь, разыскивая своих убитых господ. И хоть польские ратники зазывали городовую рать к себе, хоть и показывали издали бутылки с вином, добытые в луцких погребах, никто не покинул стены. Отделываясь шутками и насмешками, мужики старательно чинили порубленные и разрушенные во время приступа заборола. Андрийко же с пристальным вниманием следил за безопасностью замка, чтобы в любую минуту дать отпор нападающим. Так прошёл день, потом другой. На третий день поляки спустили в ров плот, на него взошла челядь с баграми — вылавливать утонувших. Внимание Андрия привлекла к себе стоявшая на краю рва большая группа шляхтичей, они громко восклицали, когда челядинцы вытаскивали с илистого дна чёрные, облепленные грязью вонючие груды железа, кожи и тряпья, ещё три дня тому назад называвшиеся рыцарями либо ратниками. И вот плот подплыл как раз к тому месту, где стоял Андрийко. Перегнувшись через забороло, чтобы лучше рассмотреть, что именно вытаскивают плотовщики, он вдруг увидел, что помост плота, на котором складывали мертвецов, состоит из одних лестниц, какими пользуются во время приступа. Андрийко опрометью кинулся с заборола и позвал дежурившую у ворот стражу. Три сотни ратников, в полной боевой готовности, поднялись с ним на стену.
А плот тем временем быстро приближался к месту между южной башней и главной браной, где собралась толпа. Один конец плота упёрся во внешний берег рва, другой, будто ненароком, коснулся внутреннего. Мертвецов унесли, за ними двинулась и челядь, а плот остался заклиненным между берегами, точно какой мост…
И вдруг, словно наперегонки со смертью, кинулись вооружённые ратники на плот, мигом подхватили с помоста лестницы и подбежали к стенам. Но диво дивное! Железные вилы откинули лестницы от заборола, а сверху посыпалась такая туча стрел, ратищ, камней и брёвен, что толпа ринулась назад под прикрытие шоп. Однако на этот раз городовая стража не ограничилась отражением приступа. Засвистели стрелы, завыли камни, загрохотали пушки, и всё, что находилось в пределах их полёта, подверглось уничтожению и смерти. А отборный отряд во главе с Андрием и Горностаем, спустившись с заборола, зажёг осадные шопы. И они снова заполыхали, надолго отравив воздух смрадом горящих шкур.
О дальнейшем перемирии нечего было и думать, и Юрша, боясь поветрия, велел спустить из рва воду, протухшую от ещё не выловленных трупов. В польском же стане после такой неудачи совсем приуныли и попытки захватить замок силой уже не предпринимали. Лишь зачастили посланцы короля и Земовита. Последний, выдавая себя за союзника Свидригайла, просил сдать замок по доброй воле, обещая выступить против короля. Юрша на переговоры не шёл, дважды заключал перемирие, однако замка отдавать не собирался.
В конце августа начались дожди. Те коварные, обложные, осенние дожди, что сеют без конца и не оставляют на человеке сухой нитки и пронизывают до костей почище летних ливней. От такого дождя содрогается тело, душа замыкается в себе и с холодным равнодушием, недоверчиво и неласково отмежёвывается от всего. Над головами низко нависло серое небо, насыщенное холодной, бесконечно пронизывающей моросью. Сплошная завеса, сотканная из тоненьких водяных ниточек, затягивает горизонт, словно говоря: «Позади нас нет для тебя ничего, кроме серого осеннего неба. Не ищи прошлого — оно не вернётся, не жди будущего, оно серое, как мы!» Особенно тоскливо без крыши над головой было полякам ка луцком пепелище. Вялая осада, большие потери людского состава во время вылазки и при штурме раздражали шляхту до крайности, и она поначалу украдкой, потом всё громче обвиняла короля в том, что он щадит волость Свидригайла. В стане зазвучали призывы к открытому выступлению. Боясь только, что король, в крайнем случае, скорей пожертвует победой, чем короной, и, объединившись с Свидригайлом и великополянской партией, подомнёт под себя непослушных, Заремба с канцлером кое-как утихомиривали шляхту. На королевском совете каштелян первый заговорил о недовольстве и советовал королю передать бразды правления над войском кому-нибудь другому. К великому его удивлению, Ягайло охотно согласился и, не ожидая, пока канцлер предложит нового полководца, назначил военачальником князя Земовита мазовецкого. Заремба понял, что его перехитрили и что король с панами отказались от великодержавных замыслов канцлера и шляхты. Со свойственной лицедеям изворотливостью каштелян, в свою очередь, принялся горячо поддерживать прикрытое стремление короля к миру со Свидригайлом, а шляхта, поражённая его вероломством, притихла. Тем временем из-под Владимира прибыли пушки. Их вскоре установили на земляные насыпи под крытые соломой шопы. Начался обстрел, однако он не принёс никакого толку. На совести польских пушкарей осталось лишь несколько синяков, которыми они наградили защитников, когда, ударяясь о стены и замковые строения, каменные ядра разлетались в осколки. Случалось, правда, что ядро попадало в кровлю палаты пли срывало верхушку остроконечной крыши на башне, но защитники в ту же ночь повреждения чинили да ещё глумливо махали сверху шапками вражеским пушкарям.