Тот сильно отпрянул и неожиданно свалился со стула. Пылкая купчиха, увидав неловкость возлюбленного, так и зашлась в смехе. Ее внушительные груди заколыхались, словно заходили ходуном океанические волны. Иван, сев на пол, тоже захохотал. Он смеялся над самим собою, и смеялся удивительно легко и беззаботно, как смеются лишь малые дети. Смех этот и разрешил неловкость ситуации, возникшей в гостиной. Если молодой человек упал со стула растерянным и несколько обиженным на слова и пылкость действий Земляникиной, то встал он уже ее добрейшим товарищем. Встав и отсмеявшись вволю, Иван взял руку купчихи и торжественно поцеловал ее.
— Спасибо, милейшая Аделаида Павловна, за ваше признание. Оно мне чрезвычайно льстит, верьте моему слову. Знайте же, что ежели я и не разделяю ваших чувств, то навек буду вашим хорошим товарищем, на которого всегда вы можете положиться.
Земляникина тоже поднялась во весь свой внушительный рост и, взяв голову Ивана в свои ладони, легонько поцеловала его в лоб.
— Господь с тобою, Ванечка, — ласково произнесла она. — Сердце мое к тебе прикипело сильно-пресильно. Знай же, что теперь я твоя навеки. Скоро ты устанешь бегать и придешь ко мне. А я тебя ждать буду, соколик мой ясный.
Когда добрейшая тетушка Аглая Ивановна вернулась в гостиную, Иван и купчиха-миллионщица преспокойно сидели друг напротив друга и беззаботно болтали, будто бы были знакомы более десятка лет. Иван принес из своей комнаты ту книгу Достоевского, о которой давеча спрашивал у Земляникиной, и дал Аделаиде Павловне почитать. Та с серьезнейшим видом пообещала, что прочтет от корки до корки, несколько испуганно при этом глядя на толщину фолианта.
— Ты мне еще свои стихи дай почитать, Ванюша, — попросила купчиха. — Мне стихи нравятся. Я как-то одного читала, про чувства. Там одна девица писала своему милому письмо, все в стихах. И так она ему в любви своей красиво признавалась, что просто зачиталась я. И так потом плакала, когда прочла, что ее за другого замуж выдали. Ее возлюбленный к ней потом пришел, а она ему говорит: «Но я другому отдана и буду век ему верна», — процитировала Земляникина по памяти. — Это же надо так сильно любить, что даже и потом, после стольких лет, чувства испытывать!
Иван покачал головою, с величайшим умилением глядя на купчиху.
— Какая у вас, Аделаида Павловна, прекрасная душа! — тихо, но со значением произнес он. — А по виду-то и не скажешь.
— А ты, Ванюша, по виду-то и не суди, — заключила Земляникина и кивнула головой тетушке Безбородко, сидевшей тут же на диване: — Поеду я обратно. Хорошо у вас, а дома, чай, лучше. Прощайте, Аглая Ивановна. И ты, Ванечка, прощай. К генералу не забывай заходить. Старик тебя шибко любит и постоянно поминает-с.
— Обязательно заедем, Аделаида Павловна, — заспешила тетушка, провожая гостью. — А уж я прослежу-с, чтоб мой племянник к генералу-то каждый божий день бегал-с. До свидания.
— Прощайте, — коротко кивнул, вновь смутившись настойчивостью тетушки, Иван.
Едва купчиха ушла, как он накинулся на Аглаю Ивановну:
— Так, милая тетушка, выкладывайте все, да не утаивайте от меня ничего: что за слухи ходят по Петербургу о свадьбе графа и Лизаветы Мякишкиной, моей невесты?
Тетушка захлопала редкими ресницами, прижатая племянником в угол, попыталась сделать вид, будто ей ничего не известно, но затем сказала, грозно глядя на Ивана:
— А то и говорят, что свадьба уже почти готовая, только одного дня и ждут, заранее назначенного молодыми.
— Какого дня? — воскликнул Иван.
— Какого-то, уж не знаю какого, но вот что я тебе скажу, Ванюша. Не тебе с графом тягаться! И даже не пытайся. Лизу тоже забудь. Не твоя она! Она же сама тебе от ворот поворот дала. Так? Знаю, что так! — гордо вскричала тетушка, все более и более сама загоняя племянника в угол. — Там все готово и тебя не послушают. А тут такая распрекрасная невеста тебе сама в руки идет, Аделаида-то Павловна! Не чета твоей Лизке! Шикарная женщина и при деньгах!
— Так ведь это же клетка, тетушка! — воскликнул Иван. — Не к этому я стремился! Не для этого все свои усилия прилагал!