— Ну? — спросил он, едва войдя в комнатку, у стоявшего напротив него Ломакина. — Чего надобно?
Это был известный среди уголовников Петербурга Ефим Петров, более знакомый по прозвищу Фима Крест.
— Дело есть, — коротко ответил Ломакин. — Ты графа Драчевского знаешь?
— Ну? — коротко переспросил Фима Крест, не давая понять, знает ли он названного Ломакиным графа или же нет.
— У этого графа есть некий секрет или, если хочешь, тайна, связанная с получением оным наследства помещика Троекурова, — пояснил художник. — Надобно узнать, что это за тайна.
Фима Крест долго глядел на Ломакина, буравя того своим неприятным взглядом. Однако же художник оказался не из тех, кто ломается от какого-то там взгляда каторжанина, а потому глаз не отвел.
— А тебе, Родион Ильич, зачем этот граф надобен?
— Это для моего товарища, — уклончиво ответил Ломакин.
— А, для народника, — решил по-своему Фима Крест, кивая головою и пряча неприятный взгляд свой под толстые веки. — Все революцию делаете, якобинцы.
Художник коротко кивнул и поспешил было прочь из шептальни, как вдруг Фима Крест подхватил его рукав двумя пальцами и принудил остановиться.
— Слышь, Родион Ильич, а чего это все так заинтересовались вдруг этим самым графом? — неожиданно спросил он тихим и строгим голосом.
— А кто еще интересуется? — забеспокоился Ломакин.
— Да так, разные, — уклончиво ответил каторжанин. — Да только я уж вчера про твоего Драчевского кое-что выяснил.
Ломакин весь подался вперед, в нетерпении ожидая услышать нечто неожиданное. Фима Крест, напротив, совершенно расслабился и, коротко свистнув, уселся на стул, в ожидании поглядывая на дверь. Художник тоже принужден был сесть напротив. Вскоре давешний мужик в застиранной рубахе навыпуск принес в шептальню пару чаю с сушками. Каторжанин, про которого ходили слухи, что он однажды за карточной игрою, поймав нечистую на руку компанию шулеров, решивших непременно обыграть его, убил зараз троих человек, неторопливо налил в чашку чай, откусил от сушки и только тогда начал говорить:
— Этот самый граф Драчевский уже не впервой женится…
— Откуда ты знаешь, что он опять женится? — тут же оборвал его Ломакин.
— Знаю, — веско заявил убийца. — Он уже был два раза женат. В первый раз на дочери князя Долгорукова. Говорят, у него еще была некая интрижка с женою старого князя, но этого никто из наших толком выяснить не смог. Во второй раз граф женился на единственной дочери помещика Троекурова, вдовца. Ты, Родион Ильич, мою философию жизни знаешь. Я жизнь эту самую ни в грош не ставлю. Могу запросто отобрать, — забравировал Фима Крест, дуя на кипяток. — Так вот, твой граф в этом деле меня совершеннейшим образом переплюнул. Ежели я просто так убить могу, то он не просто своих жен убивает, а изводит их.
— Как это — изводит? — не понял Ломакин, от удивления и увлечения рассказом убийцы даже к чаю не притрагиваясь.
— Ты чаек-то пей, — указал ему Фима Крест. — Он полезен. Изводит, спрашиваешь, как? А оченно просто. Женится граф исключительно на молодых барышнях семнадцати, осьмнадцати годов от роду. Стало быть, еще совершенно юных и без этого бабского, что обыкновенно к ним налипает потом, после этих юных годов. Свежая невеста, полная сил и надежды на красивую жизнь, отдается в полнейшее распоряжение графа. И тот начинает потихоньку, словно паук, выпивать из нее все соки.
При этих словах Ломакин отпрянул от убийцы, пораженный сказанным. Ему тут же пришел в голову рассказ Ивана о появлении Драчевского на станции и о мнении станционного смотрителя, который не только всерьез счел графа вампиром, но и дал Безбородко на дорогу серебряный крестик.
— Уж не знаю, что граф делает с женами, но только, как тут недавно болтала бывшая его горничная, свидетельница последней женитьбы, дочка Троекурова, бывшая в цвете юных лет и здоровья, внезапно начала быстро чахнуть и часто болеть. Она постоянно жаловалась на мигрени, а после и вовсе слегла в постель и уж более не вставала с нее. Так и умерла, — констатировал, со значением поглядывая на художника, Фима Крест. — А была у графа этого самого заместо ручной собачки. Он ею помыкал всяко и вообще то ласкал, то прочь отсылал и даже бил.
— Бил? — изумился Ломакин.
— Бил, — неожиданно скорбным тоном сказал каторжанин и убийца. — За любую провинность сек. А она кричала. Горничная рассказывала, что уж и слышать не могла этих криков, все на кухню убегала, там пряталась, чтоб только жалобного голоса графской жены не слышать. Вот и извел ее граф со свету, а горничную тут же выгнал, сразу же, на следующий день после похорон. Вот и весь тебе сказ, Родион Ильич. Ну бывай, что ли.