Ломакин был настолько ошарашен рассказом Фимы Креста, что даже не удосужился поблагодарить его за помощь. Он только встал и, коротко кивнув, вышел из кабака и поспешил с тревожными известиями к товарищу.
Уже подходя к дому тетушки Безбородко, художник почуял что-то неладное. Он не верил ни в приметы, ни в вещие сны и вообще в разные суеверия не верил, однако, к своему удивлению, почти машинально остановился, пропуская перебегавшую дорогу невесть из какой подворотни вынырнувшую черную кошку. Ломакин даже достал из кармана какой-то грязный газетный сверток и принялся нарочито озабоченно читать его, ожидая, покуда кто-нибудь другой не пройдет первым после черной кошки. На беду, никого кругом из прохожих не было, и Ломакину пришлось стоять битый час. Наконец он, не выдержав, сделал решительный шаг вперед, затем другой, перешагнул невидимую нить, оставленную мягкими кошачьими лапами, которые даже следов на снегу не делают, и более решительно заспешил к Никольскому собору.
Ивана Ломакин застал в ужаснейшем состоянии. По всей видимости, это было самое начало лихорадки, скорее душевной, нежели физической, однако не менее, а скорее даже более болезненной для человека с тонкою и ранимою душою, коим являлся поэт Безбородко. Иван принял товарища, лежа на узкой кровати в своей спальне. Глаза его горели, на щеках играл румянец, а все лицо, напротив, было бледно до чрезвычайности. Едва Ломакин вошел, как Безбородко вскочил с кровати, старательно застеленной, но какой-то сильно измятой, как это обычно бывает, когда долго лежишь на одном и том же месте и постоянно ворочаешься в волнении.
— Здравствуй, Родион! — вскричал он, тряся художнику руку и усаживая его на стул, сам же оставаясь на ногах. — Наконец-то ты пришел! А я тут, милый друг, совсем что-то загрустил. Знаешь, как иногда налетят мысли разные, словно улей, а потом их и не отогнать. Вот и вертишь в голове, что засело, крутишь и никак не отделаешься, покуда не отвлечешься настолько, что и забудешь, о чем до этого думал. Но только отвлечься надобно сильно-сильно, иначе, брат, никак.
— И о чем же ты так усердно думал? — через силу рассмеялся Ломакин, с тревогою глядя на товарища, забегавшего по комнате.
— Да все о том же, о свадьбе Лизоньки и проклятого графа. И потом еще о другом, — неожиданно запнулся Иван, боясь проговориться о вчерашнем признании ему купчихи, считая сие происшествие недостойным и мелким в сравнении с первым событием. — Меня удивительные мысли мучают. — Тут он остановился напротив художника и пристально на него посмотрел, совсем как недавно глядел на него, не отрывая взгляда, Ефим Крест. — Знаешь, у меня предчувствие.
— Какое предчувствие? — испугался Ломакин, сам недавно чувствовавший нечто подобное.
— А такое, что все, что с нами тут и сейчас происходит, уже кем-то там, — Иван поднял палец к небу и одновременно опустил глаза в пол, словно пытался заглянуть под землю, — уже предопределено и выверено на каких-то особых весах. И нет нам иной дороги, как к нашей судьбе, начертанной заранее.
Иван со значением поглядел на товарища и, смахнув с лица выступившие крупные капли пота, вновь заметался по комнате. Ломакин с величайшим изумлением смотрел на него.
— И что Лизонька — жертва графская, — это тоже предопределено, — заключил Иван. — Они обязательно поженятся, вот увидишь, сие не остановить нам ни за что! Как бы мы ни старались, это ей, бедняжке, такая судьба.
— Так что же нам теперь, и не бороться совсем, что ли? — спросил Ломакин, пораженный решительной переменою в мыслях товарища.
— Да, выходит, что так, — заключил тот, подходя к подоконнику и глядя пытливым взором горящих в лихорадке глаз на купола собора, видимые краем из его окна. — И свободы нету никакой! — неожиданно объявил он. — Как же ей быть, ежели и так все заранее известно и решено за нас. Нет, не человеком, там-то все поменять можно и разные планы пересмотреть. Но против небесного и подземного решения уже не пойдешь. Был уже случай, когда против Божественного предопределения восстали. Ангелы пошли на ангелов, и разыгралась в небе величайшая битва за свободу решений собственной судьбы, но и тогда не смогли одолеть падшие ангелы своей судьбы, — вскричал в волнении Иван. — А уж куда нам с тобою, Родя, биться с судьбой. Только хуже делаем.
Ломакин скорбно покачал головой.
— Да нет же, нет, — тихо сказал он.
Встав, художник решительно усадил вновь забегавшего по комнате товарища напротив себя.
— Не то ты говоришь, Ванюша. Это не те мысли. Забудь о них. Мы должны бороться. Человеку только тогда свобода будет дана, когда он, даже зная наперед, что погибнет, все равно идет супротив судьбы и бьется до последней возможности. И даже когда возможность последняя от него уходит и все вокруг отворачиваются, он все равно продолжает бороться. Вот она, моя свобода, моя философия. И уж теперь я тебе скажу, что узнал про графа, может, это тебя от твоих мыслей отвлечет, как давеча ты сам говорил. Я узнал, что наш граф уже был два раза женат. И оба раза своих жен в могилу извел. Словно самый настоящий вампир!