Глаза Ивана при этих словах широко распахнулись.
— Господи Боже! — воскликнул он и широко перекрестился.
— А что его свадьба с твоей Лизою уже дело решенное, так это ты прав, — продолжил Ломакин. — И все об этом знают и говорят. Но только нам надобно непременно помешать Драчевскому жениться на Лизе и так сберечь ее. Ты должен бороться, ты обязан спасти Лизу, ежели еще любишь ее, конечно.
— Люблю! — горячо вскричал Безбородко, хватаясь руками за сердце. — Спасу ее, непременно спасу от графа!
Иван вскочил со стула и чуть не бегом помчался в прихожую одеваться. Ломакин еле поспевал за ним. Он еще не успел натянуть армяк, а поэт уже выскочил вон из квартиры, на ходу напяливая на голову шапку.
— Немедленно к Лизоньке! — вскричал он. — Сей же час спасем!
Иван, перемахивая через ступеньки, выбежал на улицу и огляделся в поисках извозчика.
— Скорее, скорее, — торопил он Ломакина. — Сейчас спасем, сейчас.
Мимо на старых, почти разваливающихся санях проезжал какой-то мужик. Безбородко подскочил к нему и попросился поехать. Мужик, по всей видимости крестьянин, приехавший из глухой деревеньки, опасливо покосился на странного барина, однако тот уже влез в сани и замахал рукою художнику. Ломакин тоже уселся, и сани резво покатили через мост по Сенной, благо дорогу крестьянину объяснять нужды не было, так как он прекрасно знал, где в столице торгуют, а уж на Пяти углах частенько бывал.
Не прошло и часу, как молодые люди раздевались в прихожей, оглядываемые настороженным внезапным визитом отставным поручиком Мякишкиным.
— Проходите, проходите, судари мои, — пригласил он их в комнаты. — Лизоньки-то и моей супруги покуда нету, так мы с вами без них посидим. — Тут отставной поручик лукаво подмигнул Ивану и Ломакину, препровождая их в гостиную и подходя к заветному буфету, стоявшему посреди комнаты у стены. — Как вы относитесь к наливке, судари мои?
Ломакин благожелательно кивнул головою, толкнув при этом ногою Ивана, порывавшегося сразу же выложить Мякишкину все, что удалось узнать относительно графа.
— Вот и славненько, вот и чудненько! — обрадовался отставной поручик и достал из буфета большой графин с некой темной жидкостью. — Моя половина хорошо наливки ставит. Вот мы сейчас и попробуем по маленькой.
Мякишкин разлил по рюмкам наливку и первым же выпил ее, осушив всю до самого дна.
— А хороша, — крякнул он, оправляя седые артиллерийские усы, сразу же слипшиеся от сладкой наливки, большим и указательным пальцами.
— Да, удивительно хороша, — заметил Ломакин, произведя на отставного поручика самое благоприятное впечатление.
— А вот мы тогда по второй! — тут же воскликнул Мякишкин, вновь наполняя рюмки наливкою.
Товарищи снова выпили, дабы не обижать старинного друга отца Безбородко, да и наливка оказалась весьма приятною на вкус.
— Ну, судари мои, с чем пожаловали? — спросил Мякишкин, окидывая гостей уже не тем настороженным взглядом, каким он встретил их в прихожей, а более ласковым и добрым.
— Да мы все по поводу свадьбы вашей дочери и графа, — как можно беспечнее сказал художник, в очередной раз толкая ногой все порывавшегося заговорить Ивана. — Лизавета-то ваша единственная дочь, не так ли? — неожиданно задал он вопрос отставному поручику.
— А как же! — воскликнул Мякишкин. — Единственная, кровинушка моя!
— Тогда тем более странно, — как бы в задумчивости произнес Ломакин. — Мне, ежели по правде сказать, совершенно непонятно ваше решение. Как же так возможно единственную дочь отдавать, когда за графом такие странности значатся? Не понимаю я вас, ей-богу, не понимаю. — Родион сокрушенно покачал головою, всем своим видом показывая страшную озабоченность и растерянность.
— Да что же такое, не томите же? — вскричал крайне удивленный и заинтригованный Мякишкин. — Что такого из странностей за Григорием Александровичем числится?
— А то, что он уже бывал женат ранее, вы знаете? — вставил Иван.
— Да, разумеется, — ответил отставной поручик.