— Пресвятая Богородица, заступница и защитница всех униженных и угнетенных. На тебя одну я уповаю, к тебе одной вся моя надежда нынешняя стремится. Помоги же рабу Божьему…
Тут Иван прервался, задумался на секунду и добавил:
— Рабу Божьему Семену, генералу Гаврилову, чтоб отступила от него напасть. А также помоги рабе Божьей Лизавете. Пусть отпустит ее граф и не причинит оной никакого вреда. И еще помоги товарищу моему Родиону и рабе Божьей Софье, пусть у них все будет хорошо. И тетушке моей Аглае Ивановне, добрейшей души она человек. Аделаиду Павловну не забудь, она тоже широкой и чуткой души, хоть и не кажется таковой. Спаси и сохрани всех униженных и оскорбленных на свете и попроси у Господа нашего Иисуса Христа за нас.
У входа, там, где теснятся лотки со свечами, стоял под самыми сводами Ломакин. Художник уже давно не бывал в церкви, а потому даже думал, что забыл, как крестятся. Однако, едва войдя, он машинально провел рукою и только после этого понял, что не забыл. Ломакин стоял и смотрел, как отчитывают по поданным запискам. Взгляд его бесцельно блуждал по толпе стоявших перед священниками людей. Мысли же художника витали где-то под самой верхотурой собора, там, где сверху вниз на молящихся и страждущих смотрел строгий лик Господа.
«Господи, никогда, никогда не написать мне такой же картины, чтобы все глядели на нее и плакали от счастья лицезрения. И что бы в ней не только вся красота воплотилась, но и мудрость была, и идея, да такая идея, что сразу же всем виделась и в душу западала. Вон как Ванюша молится и к лику прикладывается. Словно бы к самому дорогому и сокровенному, чего на земле уже давно и нету, а только тут, в церкви, есть. Неужто Господь не сподобит на такую прекрасную картину? Неужто так и буду себя мучить ночами да краски по-пустому изводить? Нет, не буду. Ежели ничего у меня не выйдет нынче, то тогда уж все, пора бросать это занятие. Все, решено. Спасибо, Господи, что надоумил».
Ломакин глянул вверх и перекрестился. К нему подошел Иван, и молодые люди неспешно вышли из собора. За ними потянулась вереница, так как служба только что закончилась.
— Родион Ильич, — раздалось призывно сзади.
Художник обернулся и увидал выходившего из собора в кругу трех дочерей своих ростовщика. Фирсанов, походящий более на зажиточного купца, нежели на столичного делового человека, уверенно прокладывал себе дорогу среди отстоявших службу пожилых старичков и старушек, непременно посещавших все службы и терпеливо отстаивающих их до самого конца.
— Дочери мои, прошу, — представил трех спутниц Фирсанов, подойдя к молодым людям. — Вера, Надежда и Любовь.
Дочери по очереди степенно и как-то застенчиво поклонились одна за другой Ломакину и Ивану.
— Если господин Безбородко не против, то я бы желал с тобою, Родион Ильич, кое о чем немного потолковать, — сказал ростовщик и, не дожидаясь согласия, отвел Ломакина в сторону. — Тут такое дело, о чем ты давеча интересовался, а я обещал поразузнать. Про то, что я тебе скажу, ты уж потом сам своему товарищу скажешь. Не хочу в это вмешиваться, да уж раз тебе обещал, то непременно обещание свое исполняю. Так вот, Родион Ильич, к Лизавете Мякишкиной имеется у графа не пустой интерес. Тут посерьезнее будет. — Ростовщик со значением поглядел на Ломакина. — Тут финансы замешаны. И говорят, что весьма крупные. Имеются сведения, уж не спрашивай меня откуда, что графу доподлинно известно о некоем наследстве, подготавливаемом для дочери отставного поручика Мякишкина. В наследстве том без малого полтора миллиона! И граф Драчевский весьма серьезно нацелен на это наследство, тем более что за границею он сильно поиздержался, да и запросы у него не маленькие. Правда, из другого источника я узнал, что граф этот ваш — зверь в облике человеческом, не имеющий никакого удержу в делах страсти. Оную страсть свою он имеет обыкновение удовлетворять путем насилия и жестокого обращения с женщинами, выбирая для этого молоденьких девиц. Я вам это все потому, сударь, рассказываю, что у меня у самого три дочери такого вот возраста, а потому я, как хороший отец, про графа очень плохое думаю. Но дело не в этом. Граф, оно конечно, имеет сильнейшую страсть к мучениям, однако тут в отношении его к Лизавете Мякишкиной главное — это получение наследства. Для него только сие сейчас самое важное. Ежели ваш товарищ к деньгам тяги не имеет и любит барышню, то я бы посоветовал договориться с Драчевским о переписании в его пользу наследства взамен полнейшей свободы Лизаветы Мякишкиной. Так-то вот. Теперь мы с тобою, Родион Ильич, не только в полном расчете, но еще ты мне должным остался. За совет. Прощай же и помни, непременно обращусь к тебе.