Утомленный однообразной дорогой, убаюканный гулом мотора, старик уснул. Проснулся он от тряски: пересекали железнодорожный переезд. В долине под сенью пышных каштанов показались купола монастыря. За ним сверкала на солнце река Муреш. Автомобиль быстро катился по склону, подпрыгивая на ухабистом деревенском проселке и вздымая тучи пыли. Шофер еще издали протяжно засигналил. Этот неожиданный в здешних местах звук был, по-видимому, хорошо знаком обитателям монастыря, потому что крепкие дубовые ворота тут же распахнулись, и автомобиль, не снижая скорости, въехал во двор. Все, по-видимому, думали, что приехал епископ. У ворот худенький седобородый монах в камилавке склонился в низком поклоне. Машина притормозила перед покоями игумена.
На лестнице показался Хараламбие. «Свой своему поневоле брат», — подумал растроганный Север, и сердце его учащенно забилось. Старик не виделся с братом лет десять. Ламби был странным человеком, замкнутым, даже писем не писал. Он был старше Севера, но выглядел моложе, так, во всяком случае, показалось Северу: высокий, крепкий, с белыми волосами и бородой. Север кинулся было обнимать его, но Ламби протянул ему руку, крепко сжал и сверлил его своими страшными глазами.
— Благослови тебя господь, — произнес он хмуро и добавил, — похудел ты…
— Что поделаешь, — смущенно сказал Север, словно оправдываясь, — времена такие, не поправишься…
Хараламбие, не спускаясь с лестницы, повернулся к шоферу и предложил:
— Идите в трапезную, поешьте и поезжайте обратно в епископство, чтобы у нас тут бензином поменьше воняло, — потом, словно про себя, буркнул, — хватит и того, что епископ сюда приезжает на машине…
Шофер молча повернул машину, выехал в ворота и пустился в обратный путь.
— Катись, катись, — сказал Хараламбие, вдогонку глядя на клубы пыли на дороге, и повернулся к Северу. — Пойдем, брат, провожу тебя в келью. Умойся с дороги, а то скоро благовест к вечерне…
Они прошли по двору, затененному густыми каштанами. Два монаха с тюками и чемоданами следовали за ними. Старик был слегка разочарован. Ожидаемого впечатления его приезд, по-видимому, не произвел. Ламби был хмур и спокоен. А слово «келья» Севера попросту напугало. Что еще за келья?..
— У вас здесь хорошо, — несмело произнес Север.
— Благодаренье господу, живем по-своему, — ответил Ламби, — не на чужой лад…
Север испуганно умолк и больше не заговаривал. Ламби так и остался неприветливым чудаком. Но как хорошо сохранился! Что-то он сказал о чужих: уж не Севера ли имел в виду?
Они поднялись по каменной лестнице. Прошли темным коридором. Ламби открыл ключом первую дверь, широко распахнул и отдал Северу ключ.
— Вот твоя келья. Как только зазвонят, пожалуй к вечерне.
И, не дожидаясь ответа, повернулся и ушел. Оба монаха поставили тюки и чемоданы посреди комнаты и тоже удалились, потупив глаза в землю.
Старик снял шляпу и растерянно огляделся, ища, куда бы ее повесить. Кровать, кривобокий шкаф, стол, стул, в углу — железная печурка, а рядом на перевернутом ящике стоит побитый эмалированный таз и жестяная кружка. На столе керосиновая лампа. На стене, над кроватью, простое деревянное распятие. На окне решетка, пол дощатый. Из-за узенького окна-щели, пробитой в толстой стене, вдобавок затененной листвой каштанов, здесь и в солнечный день бывало темно.
Старик все шарил глазами, куда бы повесить шляпу. Увидел на двери несколько вколоченных гвоздей: чем не вешалка? Он распаковал свой багаж, в келье сразу запахло домом. Здесь были вещи и его, и Олимпии. Север постелил на стол скатерть. Стало как-то уютней. Повесил в шкаф пальто и костюм. Полок для белья в шкафу не оказалось, видно, братья монахи обходились без этих докучных пустяков. Белье, хоть и поношенное, но белоснежное, пришлось оставить в чемодане. Старик выложил на стол папки с документами, тетради с мемуарами, бумагу, промокашки. Он почувствовал себя бесприютным, одиноким странником. Сел на кровать. Жесткий, набитый кукурузными листьями тюфяк невесело заскрипел. Старик пощупал подушку — солома. Хорошо, что он прихватил с собой пижаму…
Зазвонил колокол.
Север поднялся, надел шляпу и вышел. Темнело. Монахи молчаливыми тенями двигались к церкви. В притворе Север остановился, чтобы прочитать выдолбленную в стене надпись. Но он не разобрал славянскую вязь. Церковь была узкой, сумрачной, освещали ее лишь несколько свечей у алтаря и на клиросе. Старик приложился к святой иконе и перекрестился. Монахи в камилавках тоже молча крестились и кланялись. Север сел на скамейку справа, возле монаха с рыжей спутанной бородой. Служил Хараламбие, и от его баса стекла звенели. Рыжебородый монах вторил хриплым прокуренным голосом, от монаха пахло свинарником. «Похоже, что это брат-свинопас», — подумал Север, воротя нос в сторону. Служба длилась долго. В церкви было холодно, старик озяб, ноги у него окоченели. Надо было надеть под пиджак шерстяной жилет, который так старательно залатала ему перед отъездом Марилена. «Неужто каждый день такие длинные службы?» подумал старик и забеспокоился. А как же зимой? Он оглядел церковь. Ни одной печки. В середине двенадцать монахов мерно и безостановочно отбивали поклоны. Север никогда не страдал чрезмерной набожностью. Верующие вызывали у него чувство неловкости и смущения, он их слегка презирал.