Наконец Ламби протянул последнее протяжное «аминь». Монахи погасили свечи, оставив гореть лишь несколько лампадок у иконостаса.
Старик задержался, поджидая Ламби. Вышли вместе.
— Приходи ужинать, — проговорил Ламби. — Не знаю только, покажется ли тебе наша пища. Мы постимся.
— Давление у меня от этого не повысится, — отшутился Север, пытаясь улыбнуться.
Ламби сочувственно посмотрел на него, — в мирском погряз человек, не задумывается, что его ожидает. Они вошли в длинную залу с голыми стенами. Посредине трапезной стоял узкий дощатый стол, а по обеим сторонам — две длинные лавки.
— После ужина поговорим, — сказал Ламби.
Он сел во главе стола на единственный стул.
Долгая молитва. Сели. И здесь было холодно. На столе высились огромные чаны: один с мамалыгой, другой с каким-то варевом. Север не понимал, что это? Его пригласили потрапезовать. Он поблагодарил. Похоже, что это луковый соус. Он осторожно попробовал. В самом деле лук. Ели молча. Север медленно, неохотно. Ему хотелось есть, но вовсе не это безвкусное варево. Остальные поглощали еду шумно, жадно, точно не ели неделю. Ламби ел спокойно, тихо, не торопясь, почти величественно и с завидным удовольствием. Он накалывал на вилку кусок мамалыги, окунал его в луковый соус и с наслаждением проглатывал.
Покончив с едой, все обратили взоры к Хараламбие.
— Брат Матей с братом Емилианом завтра поедут на подводе в радульский лес за желудями для свиней. Слыхал я, что господь щедро одарил нас желудями нынешним летом. Ты, брат Нифон, почини дверь и настил в малой конюшне. Остальные как обычно.
Все встали. Снова помолились и разошлись. Ламби остался.
— Пойдем ко мне.
Север молча последовал за ним. Келья Ламби ничем не отличалась от северовской. Старик несколько утешился. Ну разве что было немного теплее и уютнее, как обычно бывает в давно обжитых комнатах.
— Присаживайся.
Ламби вынул из шкафа дощечку с сотами и разрезал соты пополам.
— Полакомись. На десерт, — сказал он, и Северу впервые показалось, что брат едва приметно улыбнулся.
Север достал перочинный ножик и стал выковыривать из сотов мед. Ламби разламывал соты руками и каждый раз причмокивал и облизывал пальцы. Мед и вправду был очень вкусный. «Единственная стоящая вещь!» — отметил про себя старик.
Ламби налил ему воды в жестяную кружку, а сам пил из ковшика.
— Чем живешь? — спросил он.
Север недоуменно воззрился на него. Ламби пояснил.
— Что надумал делать?
— Я сидел в тюрьме, — мрачно сообщил Север. — Целых четыре месяца.
Ламби, казалось, ничуть не удивился.
— Естественно, раз ты занимаешься политикой. Тебе еще повезло. Легко отделался.
— Я вернулся, а Олимпии — нет…
— Ты мне писал об этом. Господь ее прости и помилуй! Запишу ее в монастырский поминальник. Отслужим по ней панихиду… А ты? Не примешь ли постриг?
Да что это они все? Будто сговорились засадить его на веки вечные в монастырь!
— Нет. Я поживу у вас до времени. А как Влад устроится, женится, перейду к нему жить.
— Долго ждать придется. Нынешняя молодежь о стариках не печется! Напрасно надеешься. Ни Владу, ни его жене, кто бы она ни была, ты не нужен… Только на господа и уповай…
— Я попробую вернуть себе квартиру, — неуверенно произнес Север.
Хараламбие презрительно отмахнулся.
— Пустое это! Суета мирская! На что она тебе? Ты уже свое отжил… Зачем тебе квартира? О душе подумай…
Он встал с кровати и принялся расхаживать по келье. Север, смущенный, сидел за столом. Он было откашлялся, желая что-то возразить, но не решился и молчал.
— Значит, ты к нам не насовсем. Но все одно придется приноровиться к нашей жизни.
— Конечно, конечно, — заверил Север и тут же, не удержавшись, и кто его за язык дернул, ляпнул. — Правда, комфорта у вас маловато.