Генерал рассмеялся: «Это в вас говорит старость, господин адвокат. А я вот молод душой, только волосы седые!» Все, улыбаясь, с интересом прислушивались к разговору, а майор с другого конца стола крикнул деду на ломаном румынском: «Вы, домну адвокат, есть большая капиталист, а Влад, когда растет большая, становиться коммунист!» Грянул общий хохот, а генерал так затрясся, что ордена громко зазвякали. Потом он обнял деда за плечи, поднял бокал и предложил тост: «За Влада-коммуниста, за его бабусю, — тут он поклонился бабушке, — и за дедушку, который «есть большая капиталист! Ура!» Все опять рассмеялись, закричали «ура» и осушили бокалы.
Конечно, я плохо разбирался в сути разговора, но видел, что дедушка в замешательстве, и знал, что говорят обо мне. Больше я ничего не слушал, потому что мне уже было не до них: Тамара принесла два огромных круглых торта, украшенных большущими розами из масла растертого с сахаром. Эти розы из масла были так велики, что бабушка, выпучив глаза, воскликнула «О!», и только я да дедушка поняли, что означает ее восклицание. Все приняли его за знак одобрения, на все лады расхваливали торт, и Тамара краснела от удовольствия, как школьница, которую похвалили за хорошо прочитанный стишок. Мне положили громадный кусок, я съел три ложечки, понял, что больше не осилю, и поскорей сбежал от толстяка. Наткнувшись на рояль, я остановился, поднял крышку и забарабанил по клавишам. Тут все вспомнили, что Тамара хорошо играет, и попросили ее что-нибудь исполнить, она отказывалась и кивала на бабушку, мол, та настоящая пианистка. Тогда стали уговаривать обеих. В конце концов решили, что сначала сыграет Тамара, потом бабушка.
Тамара села на вертящийся табурет, немного стесняясь, взяла два аккорда и очень трогательно сыграла «Темную ночь». Все как-то сразу расчувствовались, загрустили, призадумались, а молодой офицерик взял светловолосую девушку за руку под столом, к моему великому огорчению, потом рука его скользнула к ней на колено. Я долго набирался храбрости, желая спросить, как ее зовут, я готов был в нее влюбиться, особенно после того как она мне помогла: толстяк очень долго возился с моим куском цыпленка, никак не мог его разрезать, она заметила, ласково улыбнулась, взяла и нарезала. Теперь пришлось вырвать ее из своего сердца, тем более что кто-то назвал ее Марфой Аркадьевной. Разве можно было любить девушку с таким неромантичным именем.
Тамара кончила играть, все зааплодировали, а громче всех дед, даже дважды крикнул «Браво, брависсимо!», думаю, бабушка ему это потом припомнила.
Настал черед играть бабушке, она забыла весь свой репертуар и не знала, что исполнить. «Только не вздумай сыграть «Да здравствует король!» — прошипел ей дедушка, когда она проходила мимо. Она сыграла «Ану Лугожану», ей аплодировали, кричали «ура!», потом опять за рояль села Тамара и заиграла что-то плясовое, а молодой офицер, мой соперник, пустился вприсядку прямо по столовой. Каблуки у него так и мелькали, а смотрел он, не отрываясь, на свою Марфу. Потом опять наполнили бокалы и хором произнесли общий тост. Дедушка с бабушкой тоже поднялись и стали прощаться. Мне уходить не хотелось, я заартачился, во мне вдруг с новой силой вспыхнула любовь к Марфе. Я подумал, будь здесь Вася, ему бы тоже девушка понравилась, и я стал кричать: «А где Вася? Пусть сюда придет Вася!» Наступило неловкое молчание. Потом все заговорили разом и, путая румынские и французские слова, объяснили, что Васю за провинность отправили на фронт. Старики мои пришли в ужас, они тут же стали просить майора и генерала отменить наказание. Но захмелевший майор, сидя за столом, сказал веско «Нет!», хлопнул по столу ладонью и нечаянно смахнул со стола тарелку, которая разбилась вдребезги. Все сначала онемели, потом стали смеяться, смеялся и майор, и генерал. Насмеявшись вволю, генерал опять похлопал дедушку по плечу и сказал: «Мне все рассказали. Майор поступил правильно, Васю наказали за дело. Советский солдат, коммунист, не должен нарушать дисциплину».