— Где оно, кстати, состоится, господа?
— В большом зале префектуры, господин адвокат, в восемнадцать часов, — улыбаясь, отвечал ректор.
— Понимаю, понимаю, — отозвался старик с чрезвычайной серьезностью, — для мероприятия такого масштаба, от которого зависит будущее нашего города, это самое подходящее… самое подходящее…
Доктор Ион снова кашлянул, давая понять, что разговор закончен. Гости поднялись и откланялись. Север их проводил и запер за ними дверь.
На другой день с самого утра Север, то сидя за столом, то расхаживая по кабинету, думал, как ему надлежит вести себя в создавшейся обстановке. Он слушал румынские и заграничные передачи по радио, сопоставлял факты, листал своды законов и «Правительственный вестник». Он был возбужден и взволнован, так волновался он только в юности накануне ответственных словесных баталий. Давно уже он не чувствовал в себе столько сил и бодрости. Он готовился, как полководец, к решительному сражению, стараясь предусмотреть все до мельчайшей мелочи. С математической точностью он вычислил: если возможен союз такого рода, как союз Софроние Марку с Ионом Ионом, то положение царанистов шаткое, а значит, и забота об университете, — не более как желание пустить пыль в глаза. Впрочем, университет и Севера мало заботил. Для него важно, что сейчас возникла такая ситуация, когда он, Север Молдовану, мог утвердиться в этом непривычном и неустойчивом обществе, где никогда не знаешь, какая опасность тебе угрожает.
В конце концов он выработал план действий, предусмотрел все возможные повороты и сложности.
Север проигрывал для себя ту роль, в которой выступит на готовящемся сборище. Закрывшись в кабинете, он часами сидел в кресле, откинувшись на высокую спинку и полузакрыв глаза, отрабатывал мысленно каждый свой жест, выверял каждое слово, рассчитанное на публику.
Это будет его прощальный спектакль — бенефис. Он еще покажет всем этим мошенникам и идиотам, на что он способен — он, Север Молдовану, не чета своим сверстникам, которые либо впали в детство, либо трясутся, потеряв почву под ногами.
Последний день перед собранием тянулся мучительно долго. Север был возбужден, глаза его лихорадочно блестели, на все расспросы Олимпии он отвечал уклончиво, не желая до времени посвящать ее в свою политическую затею. Не женского ума это дело!..
В пять часов Север уже стоял перед зеркалом, причесывая свою красивую седую, слегка волнистую шевелюру, любуясь ее шелковистым блеском. Затем облачился во фрачную пару. Последний раз он надевал ее в день похорон Ливиу, упокой его душу, господи, а сегодня Олимпия вместе с Рожи старательно ее вычистила, повесила на воздухе, чтобы выветрился запах нафталина. Север внимательно оглядел себя в зеркале и остался собой доволен: вид у него хоть куда. Давно он не присматривался к себе так пристально и отметил с удовлетворением, что до дряхлости ему далеко. Фрак придавал ему стройности, седина — аристократизма и внушительности, легкая сутулость — степенности и солидности. Истинный джентльмен, каких теперь и не встретишь. Ему бы в Англии жить — вот где люди ценят достоинство и чтут традиции…
Грезы его прервала Олимпия, сообщив, что пришел Петер. Да, Петер, Петер, он совсем позабыл о нем… Он велел Петеру подать машину, отвезти его и дожидаться у префектуры конца заседания. До префектуры было рукой подать, но он никогда бы не позволил себе явиться на подобное собрание пешком. Приезд и отъезд на машине составляли существенную часть задуманного. В прихожей Рожи подала ему соболью шубу с воротником из черной выдры. Он надел котелок, прихватил парадную трость черного, инкрустированного серебром дерева, с набалдашником в виде головы пантеры, важно взглянул на Олимпию и, следуя ритуалу, наклонился и коснулся губами ее лба. Он почувствовал, что взволнован, и это его обрадовало: он входит в роль. В дверях он обернулся, махнул женщинам рукой.
— Ну, с богом! — сказал он и степенно вышел.
Женщины смотрели ему вслед, и неизвестно отчего глаза их наполнились слезами.
Когда подъехали к префектуре, Севера кольнуло разочарование: швейцара, который бы распахнул дверцу машины не было. Петер, изучивший старика до тонкости, выскочил из машины и открыл перед ним дверцу. Перед префектурой не стояло никаких автомобилей, старик встревожился — неужели он поторопился и будет первым, но что теперь поделаешь… Размеренным шагом он направился к главному входу, поднялся по широкой лестнице, с удовлетворением отметив, что она застелена красной дорожкой, приберегаемой для особо торжественных случаев. Гардеробщик, кланяясь, подхватил у него на ходу котелок и трость, помог снять шубу, смахнул щеткой воображаемые пылинки. Север был доволен. Все шло заведенным порядком, совсем как в прежние времена. Он направился к высоким резного дуба дверям, ведущим в зал заседаний. Сделав два шага, он остановился и обернулся к гардеробщику: