— Подай мне трость, любезный.
И прошествовал дальше, слегка опираясь на элегантную трость, подчеркнув одной-единственной деталью величавость старости.
Он отворил массивные двери и застыл на пороге, недоставало ему только герольда, который возвестил бы собранию о прибытии гостя. Север обвел глазами зал: на высоких окнах тяжелые портьеры из алого бархата были приспущены, белые мраморные колонны сверкали, паркет вокруг терракотового ковра блестел. Человек двадцать стояли группками и тихо переговаривались. При его появлении разговоры смолкли, сидящие встали. Остался сидеть только епископ Никодим. Его черная ряса, подбитая алым атласом и подпоясанная широким алым поясом, струилась мягкими складками, пышная белая борода ниспадала на грудь, сверкали панагия и очки в золотой оправе. Он сидел в своей черной шелковой камилавке на красном плюшевом кресле и казался неким священным идолом.
Сверкание трех огромных хрустальных люстр с позолоченными подвесками сначала ослепило Севера, и он не мог сдвинуться с места, но потом он подошел к беседующим, недоумевая про себя, где же они поставили свои автомобили. Оказалось, все пришли пешком, кроме епископа, а он отправил шофера за покупками, поэтому Север и не увидел его автомобиля. С Никодимом Север поздоровался за руку, с остальными кивком головы, будто в церкви. Епископ пригласил его сесть, указав на соседнее кресло.
— Чем все это пахнет? — шепнул он, щекоча своей бородищей Северу ухо.
Север в ответ, кольнув его острой бородкой, прошептал:
— Знаешь, Никулае, по-моему… дерьмом!
Они повернулись друг к другу, бородка и бородища, Никодим ошеломленно моргал глазами. Север терпеливо выжидал, и наконец оба разом расхохотались. Оглушительный смех Никодима раскатился по залу, все смолкли и удивленно на него оглянулись.
— Очередное жульничество царанистов, — прибавил Север. — Увидишь, какую я сыграю штуку. Только, смотри, помалкивай…
Никодим все еще хохотал:
— Ох! Будь ты неладен, Север. Давно я так не смеялся!
Он с восхищением хлопнул Севера по колену и принялся протирать запотевшие очки. Старик, довольный собой, не спеша оглядывал присутствующих.
Неподалеку от них через два пустых кресла сидели Исидор Маркус, представитель еврейских прогрессистов, и господин Гринфельд, глава общества домовладельцев. Север любезно им улыбнулся. Присутствие Гринфельда его не удивило, но Маркус… Помпилиу Опрян на всякий случай решил, видно, всех умаслить.
Справа от них сидели директор Национального Банка Ангел Мога, адвокат Беша и Стан Мэзэрин, директор трамвайного треста — высокий человек с оттопыренными ушами и торчащим кадыком. Мэзэрин был в мятом выцветшем пиджаке, в мятых серых брюках, галстук у него скособочился, клетчатая рубашка была неглажена. «Больше было б пользы организовать фонд помощи Мэзэрину», — подумал старик, глядя на его испитое лицо и серые грустные глаза. Мэзэрин как раз объяснял, что страдает бессонницей: изжога доняла. И сода ему не помогает…
— Ты слишком плотно ужинаешь, — вмешался в разговор краснолицый заика Беша.
— Я вообще ничего не ем, — жалобно возразил Мэзэрин.
— Ты ешь слишком много, уверяю тебя! Знаешь, как я ужинаю? Запиваю яблоко стаканом холодной воды! — и Беша выпятил двойной подбородок с такой гордостью, будто поставил мировой рекорд, и повторил еще раз, — яблоко и стакан воды!
— А этого мошенника зачем пригласили? — спросил Север у Никодима.
— Если пригласили всех мошенников, то почему обижать этого? А как иначе понимать демократию?
— Эхе-хе, — вздохнул Север с горечью.
Всякий раз, глядя на тучного цветущего Беша, он думал о Ливиу… И тут же не понятно почему вспомнил предложение Олимпии и развеселился: оно смешило его своей наивностью, только женщина способна такое придумать.
— Знаешь, Никулае, что надумала Олимпия?
— Что?
— Подарить наш дом церкви.
Никодим растерянно поморгал, вникая в услышанное. Потом заговорил, и подрагивание его голоса выдавало улыбку, неприметную из-за пышных усов.