В тот день Олимпия вышла из дому одна: Север готовил речь для судебного заседания. Мелкие покупки, за которыми она отправилась, были только предлогом — ей не сиделось в четырех стенах, когда на улице пахло весной. Купив пуговицы и бархотку на платье, она не торопилась вернуться в неприветливый дом с шаткой подгнившей лестницей, она медлила на каждом повороте, подолгу стояла у каждой освещенной витрины и жадно всеми порами впитывала сладкий запах лип в маленьком парке перед костелом. Но вот она все-таки стоит перед дверью своего дома, из сводчатой галереи ее обдает сырым холодом. На лестнице темно, Олимпия быстро-быстро побежала наверх, содрогаясь от брезгливого страха: когда света не было, по ступенькам шмыгали огромные жирные крысы.
Она повесила в прихожей зонтик и заглянула в полуоткрытую дверь кухни. Когда она уходила, Эржи гладила белье, сейчас в кухне никого не было; видно, Эржи пошла укладывать белье в шкаф. По мягкому коврику коридора Олимпия прошла в гостиную и застыла на пороге. Эржи и Север стояли друг против друга, он нежно держал в ладонях ее лицо и смотрел ей в глаза. Заметив Олимпию, Эржи залилась краской, а Север отдернул руки. Улыбаясь, он объяснил Олимпии:
— Ей что-то в глаз попало…
Но его каштановая бородка — тогда в ней не было ни единого седого волоса, подрагивала.
Олимпия, совершенно невозмутимая, прикрыла дверь и двинулась к спальне, позванивая маленькой сумочкой из серебряных колечек. На ходу, ни на кого не глядя, она сказала:
— Так вытаскивай, что ж ты на меня уставился? Бедной девочке, наверное, больно.
Она затворила за собой дверь и стала переодеваться. Сняла костюм, долго обтиралась перед зеркалом туалетной водой: пока бежала по лестнице, вспотела. Нет, она все-таки достаточно привлекательна, она стройная, и талия у нее тонкая, Северу это должно нравиться. Не может быть, чтобы там было что-то серьезное. С Эржи-то, с этой толстозадой коротышкой. Она вспомнила, как Север, впрочем не без удовольствия, — теперь-то она все поняла! — усмехаясь, сказал: «Такая — задом орех расколет!» Она надела просторное домашнее платье, шелковое, розовое с кружевами на воротничке и манжетах. Подумала, что придется искать другую служанку. Жаль — Эржи была честная девушка. То есть в том смысле честная, что ни разу ничего не своровала. И с солдатами не гуляла, но, кажется, этому есть объяснение.
Олимпия открыла шкаф, достала красную китайскую шкатулку с украшениями — перебирала их, любуясь игрой и блеском, прикладывала, взвешивала на руке и наконец выбрала брошь из пяти наполеондоров, соединенных в виде олимпийской эмблемы.
Они с Севером поужинали и улеглись, беззаботно болтая о том о сем. Ни в тот день, ни на следующий, ни в многие-многие другие дни Олимпия ни словом не упомянула о случившемся.
Дня три спустя, собираясь на прогулку с Севером, Олимпия вздумала надеть брошь с наполеондорами. Она полезла в красную шкатулку, броши там не было. Перерыла все полки в шкафу — нет броши. Север уже в пальто, теряя терпение и злясь, сам принялся копаться в ящиках комода и в тумбочке. Позвали Эржи, но та ничего не знала и тоже принялась за поиски. Перевернули все в гостиной и ничего не нашли. Олимпия смущенно сказала:
— Не обижайся, Эржи, но для общего спокойствия позволь посмотреть и в твоем шкафу.
Эржи стала пунцовой и поспешно повела Олимпию в свой темный без окна чуланчик. По дороге она прихватила свечу. Север молча следовал за ними.
— Прошу вас, сударыня, прошу вас…
Сама распахнула дверцу шкафа. В шкафу сиротливо висели три платья, на одной из полок примостилась аккуратная стопочка белья. Олимпия приподняла белье — на газете засияли золотом пять спаянных наполеондоров.
Эржи пошла красными пятнами и опустилась на узкую кровать. Олимпия, очень прямая, совершенно бесстрастная, держа в руке брошь, смотрела на Эржи сверху вниз:
— Мне очень жаль. В полицию я сообщать не стану, но прошу вас немедленно собрать свои вещи и немедленно покинуть наш дом. Господин Север с вами расплатится.
И вышла, холодная и равнодушная. Эржи заплакала.
— Я не брала, сударь… разрази меня бог, не брала…