Олимпия взяла бразды правления в свои руки и правила домом единовластно, оставив мужу утешительную иллюзию, что он глава семьи. Но сама она считала его большим безответственным ребенком, которого можно одевать и кормить по его вкусу, но никогда нельзя принимать всерьез.
И тут на нее обрушилось настоящее горе — в Сихилиште умер ее отец, старый Исайя. Перенесла она утрату стойко, держась со спокойным достоинством. Она уже приучила себя к необходимости быть твердой и решительной, и выражение ее отчужденного замкнутого лица высушивало все плаксивые сочувственные излияния. Она смотрела на гроб, утопавший в цветах, на белую бороду и красный пояс Исайи, на семерых священников в черных рясах, отпевавших его, плакала, прижимая к губам черный кружевной платочек, и умом понимала, что все происходящее естественно, что родители всегда уходят раньше детей и что только ее неразумие мешает ей с этим примириться. Еще больнее отозвалось в ней прощание с Сихилиште, мать не могла там оставаться одна и переехала жить к Валерии, поближе к кладбищу, на котором покоился отец Исайя. Дом продали, и с его исчезновением безмятежное детство в Сихилиште словно осталось без крова. Олимпия никак не могла поверить, что нет больше их просторного дома, благоухающего яблоками, базиликом и теплыми просвирами, нет сада, утопающего по осени в золоте с сочными тяжелыми бергамотами, двора с колодцем, сарая, коляски с голубыми плюшевыми сиденьями — нет ничего, вес это ушло из ее жизни навсегда.
Она поняла, как нелепа была ее убежденность, будто с ней ничего дурного случиться не может, и от отчаяния она еще глубже ушла в себя, пытаясь отгородиться от мира. Однако новое потрясение опять застигло ее врасплох и согнуло, словно буря молоденькое деревце, и ей показалось, что больше она уже не выпрямится.
Отдав гувернантке необходимые распоряжения и не сказав ни слова Северу, она села в пролетку и помчалась на вокзал. Купила билет на скорый и, пока ждала его, вдруг вспомнила Аурору. Испугалась и на всякий случай отошла подальше от рельсов.
В саду вовсю цвела сирень, мама с Валерией сидели в плетеных креслах около круглого столика и вышивали. Джина, дочка Валерии, ровесница Ливиу, копалась в песке, в кухне гремела посудой служанка, а Думитру, верно, еще не вернулся со службы.
Олимпия поцеловала обеих, уронила на стол белую крокодиловой кожи сумочку и опустилась в кресло. Щеки у нее горели, на лбу блестели бисеринки пота. Она развязала ленты, и шляпка упала на землю рядом с зеленым зонтиком. Отложив вышивание, мать и сестра встревоженно посмотрели на нее. Очки у старухи сползли на кончик носа, что было признаком сильнейшего беспокойства. Олимпия перевела дыхание и с полными глазами слез произнесла:
— Я застала его с цветочницей.
Сказала она это так тихо и буднично, словно об этом было уже сто раз переговорено. Старуха поправила очки.
— Кого? Севера?
— Я застала его с цветочницей, — повторила Олимпия.
Валерия, потрясенная, смотрела на нее во все глаза. Старуха преспокойно взялась за вышивание.
— И раньше такое бывало? — спросила она, вдевая нитку.
— Было… лет пять-шесть назад… с Эржи…
— Какой Эржи?
— С первой моей служанкой.
— И все.
— Не знаю… Дома, во всяком случае, никогда… до цветочницы… а так, не знаю…
— И хорошо, что не знаешь. Так оно лучше. И сейчас не надо знать.