Теснота набитых народом комнат. Протяжное пение певчих, сизый дым ладана. Удушливый запах вянущих цветов мешается со сладкими дамскими духами. Черные шляпки, траурные перья. Обнаженные головы мужчин. Лица, десятки, сотни лиц, удрученных, заплаканных, равнодушных, торжественных, неподвижных, крахмальные воротнички, черные костюмы. Потом улица, погребальное шествие.
Одни за другими, медленными шагами, одни за другими, медленно, медленно, одни за другими. В ее руке потная ладошка Влада. С другой стороны ее поддерживает дрожащая Марилена. Рядом с Мариленой Север. Рядом с Владом Наталия. Следом Валерия, Иоан Богдан, Думитру, Иоана, Мэри Мэргитан и все остальные. Где-то впереди оркестр и горестная музыка Шопена. Когда оркестр ненадолго замолкал, над городом изо всех церквей плыло мерное медное гуденье колоколов. Трамваи не ходили — Север был пайщиком трамвайного акционерного общества. Незнакомые люди останавливались на тротуаре, обнажив голову. Останавливались машины, включив фары средь бела дня.
Перед ней тихо катилась на высоких с резиновыми шинами колесах погребальная колесница — нелепая и страшная, вся в цветах, венках и длинных шевелящихся лентах. В заднем стекле колесницы, словно в зеркале, видна была вся процессия, обнаженные головы, черные шляпы, безразличные, соболезнующие или просто любопытные лица тех, кто стоял вдоль тротуаров. Влад кривил губы, собираясь расплакаться, — или ее обмануло стекло, в котором он отражался? Они шли первыми и видели себя в стекле целиком: она, Влад, Марилена, Север, Наталия. Влад уставился в землю, точно изучал носки своих черных лакированных ботиночек, нижняя губа подрагивала, будто он собирался заплакать. Олимпия чувствовала, как дрожит маленькая потная ручонка. Она заставила себя улыбнуться и сказала так громко, что услышала ее не одна Наталия, но и те, кто шел во втором ряду.
— Посмотри-ка в стекло, видишь, там люди, совсем как в кинематографе.
Мальчик повеселел, засмеялся.
— А почему?
— Как в кино, — повторила Олимпия.
— И два трамвая, один на улице, другой в стекле!
— Да, только не кричи так…
— Бабушка, а почему и на улице, и в стекле?
— Как в зеркале…
Из-за этого неподобающего диалога Олимпия окончательно пала в глазах Наталии, стекло отразило ее презрительный взгляд, но Олимпии было не до взглядов, она знать не знала, что наделала своими стараниями уберечь ребенка от слез. Много позже добрые знакомые не преминули ей сообщить, с каким наслаждением расписывает Наталия похороны и недостойное поведение Олимпии, которая вместо того, чтобы думать о своем несчастном сыне, провожая его в последний путь, болтала о кинематографе и прочих глупостях, смеялась и даже заставляла смеяться бедного сиротку, не потрудившись объяснить ему весь ужас происходящего.
Но до этого ли было Олимпии — как ни медленно двигалась процессия, в конце концов Олимпия очутилась перед огромными черными воротами из кованого железа со строгой надписью: «Кладбище героев». «Почему героев, — думала она, — почему героев?» Ливиу, ее мальчик, не был героем, он никогда ни с кем не воевал, почему герой? Мелкий песок аллеи заскрипел под шагами множества ног. Стояли солдаты в касках с ремешками под подбородком, в белых перчатках. Штыки винтовок сверкали на солнце. Последние почести Ливиу… Зачем? Почему нельзя было похоронить его в Сихилиште? Там и вправду покой, глубокий, вечный, там он не был бы один, там его деды, прадеды. Почему не в коричневой, прогретой солнцем земле Сихилиште? Почему в этом мрачном цементном склепе, наверняка сыром и холодном? Это все Север, он всегда устраивает спектакли, и сумасшедший Панаит Мэргитан ему помогает, они вместе устроили это нелепое шествие с солдатами в белых перчатках, чужими, ненужными ее Ливиу, ее мальчику.