Могильная яма с торчащими желтыми колышками по углам. Колыхание толпы. Церковное пение. Ладанный дым голубеет на ярком солнце. «Со святыми упокой…» В Сихилиште на могиле цвели бы мальвы и боярышник, а тут надутые оранжерейные георгины. Воистину все суета сует и напрасно смертные ропщут… Панаит Мэргитан взобрался на холмик. В парадной форме, поблескивая саблей. Первый герой нашего города. Это он о Ливиу? Какая глупость, господи, но Северу, наверное, нравится. Ливиу — первый герой! Священная война! Крестовый поход… Что за глупость! Боже мой, боже мой! А она-то считала Панаита умным человеком… Слава богу, кажется, замолчал. Опять кто-то ораторствует. Кто это «Наш дорогой коллега. Наш незабвенный…» Лысина блестит на солнце, пот ручейками стекает по вискам, вдоль носа. Вечная память. Священники. Ладан. Каски, на которых играет июльское солнце. Гроб подняли. «К помосту отнесут как воина четыре капитана». Чье это? Шекспира? Шиллера? Шекспиллера? Оглушительные выстрелы, и от каждого она вздрагивает, все вокруг тоже вздрагивают. Последний салют. Почему салют? Север, сгорбившись, плачет, утирая глаза платком, опираясь одной рукой на трость. Бедняжка, надо будет получше о нем заботиться. А впрочем, кто не плачет? Только она одна и не плачет. Не может. Она знает, все ее осудят, но она не может, слез нет, глаза сухие до рези, не может, не может, почему же она не может заплакать? Влад и тот разревелся, а что он понимает? Иоана — она тоже плачет — берет Влада за руку и уводит, люди расступаются, дают им дорогу, гладят Влада по голове и снова смыкаются, она больше не видит Влада, куда они ушли?.. А гроба с Ливиу больше нет — где же он? Восемь солдат опустили его в могилу и возвращаются с пустыми руками — оттуда, откуда ему уже нет возврата… Три перемазанных в глине могильщика орудуют лопатами, засыпая яму, растет могильный холм, потом ставят табличку… Священники… Все! Теперь уже не отрыть. Где Ливиу? Почему все идут к ней, тянут руки? Что им надо? У нее ничего нет. Что-то говорят… Где Влад? Кто это поет? Вечная память… Глаза заплаканные, сухие, все уставились на нее. Липкие, потные, чужие руки. Надо будет непременно отмыть руки. Руки мой, придя домой. Что это? Откуда? Все расходятся. Ее берут под руку. Зачем здесь столько автомобилей? Откуда, святый боже, столько людей, и все в черном? Где-то тут Влад. И Ливиу. Иоана пошла за ними. Да откуда же эта тьма народу?
Проснувшись на следующее утро, она медленно, лениво одевалась. Север, выйдя из ванной, застал ее у окна, она сидела в домашней бумазейной кофточке, надетой наизнанку, смотрела на улицу и грызла ногти.
— Ты уже умылась, Олимпия?
Испуганно, точно ее застигли врасплох, она резко обернулась и расширенными от ужаса глазами взглянула на него.
— Что с тобой, Олимпия, — заволновался Север.
Отшатнувшись, она отрывисто забормотала:
— Чего тебе? Ты кто? Что тебе надо?
Старик не на шутку перепугался. Не приближаясь, он стал ласково объяснять:
— Олимпия, дорогая, это я — Север. Что с тобой, Олимпия? Это я — Север твой…
— Негодяй! — прошипела она, глядя сквозь него, будто за его спиной кто-то прятался. — Прочь, негодяй, не смей подходить… Я тебя не знаю…
И отвернулась к окну и снова принялась грызть ногти.
Север попятился, бесшумно притворил за собой дверь. В смятении пробежал на кухню. Перепуганная старушка Салвина обеими руками зажала себе рот. Вдвоем они вернулись в комнаты. Салвина пошла к Олимпии, Север прильнул ухом к двери.
— С добрым утречком, госпожа Олимпия! Изволили встать? — услышал он вкрадчивый голос.
— Не вставала! Ты что не видишь, сумасшедшая старуха? Не вставала!
Тишина, и снова ласковый, робкий голос Салвины:
— Пожалуйте, завтракать…
— Вон отсюда, распутная девка! Отняла у меня ребенка и мужа! Вон, вон отсюда!
Старая Салвина выскочила за дверь и разрыдалась. Север, напуганный не меньше ее, утешая, положил руку на худое остренькое плечо:
— Она не в себе, сама не знает, что говорит. Не обращай внимания.
Север бросился звонить. Аврама он дожидался в прихожей, мечась от стенки к стенке. Кинулся ему навстречу, торопясь рассказать, что произошло, но тот отмахнулся, слушать он был не охотник, ринулся к комнате Олимпии и ввалился, не стучась.