— С Новым годом, Олимпия!
В окно светил уличный фонарь, и в серой туманной полутьме ясно вырисовывалась неподвижная, лежащая совсем близко Олимпия. Глаза ее бессмысленно смотрели на него и светились как у кошки.
— Мне исполнилось двадцать лет и четыре месяца, — шепнула она.
Старик содрогнулся от ужаса, поскорее отодвинулся подальше, и слезы потекли у него по лицу.
Голос шофера вернул его к действительности.
— У главного входа остановимся или у боковой калитки? — громко спрашивал шофер.
Старик оскорбился: у главного! Только у главного, он не из тех, кого дальше черной лестницы не пускают. Этот шофер просто негодяй, и зачем он только с ним связался!
Лечебница Рамиро занимала обширный особняк с причудливыми уступами, какие с увлечением строили до войны. Плющ, увивающий его до самой крыши, придавал ему таинственности, да и стоял он в глубине запущенного разросшегося парка на самом берегу реки. Ну как тут не сочинить какой-нибудь необыкновенной истории о докторе Рамиро? К особняку вела аллея, посыпанная гравием, мягко шуршавшим под шинами. Север остался недоволен особняком. У него появилось ощущение, что его втягивают в какой-то заговор, а заговоров он никогда не любил. Он попросил шофера подождать их.
— Ожидание денег стоит, — предупредил шофер.
Прежняя властность зазвучала в повелительном окрепшем голосе старика:
— Будьте любезны помолчать и дождаться нас здесь! Вы шофер и сейчас находитесь в моем распоряжении.
— Хорошо, товарищ! — ответил тот, посмеиваясь.
Ну и ну! Это была последняя капля. Какой он ему «товарищ»! Чтобы какой-то шоферишка посмел его так называть. Товарища себе нашел! Сейчас он поставит его на место, объяснит, кто ему товарищ, но тогда тот наверняка уедет, и что делать Северу с беспомощной женщиной на руках? Сидит как истукан и не подумает, что надо помочь женщине выйти из машины. Вот она, воспитанность коммунистов. Подумать только — «товарищ»! Это он-то, Север Молдовану, доктор юридических наук, сенатор — ему «товарищ»?!
Поднимаясь по лестнице под руку с Олимпией, он подумал: ожидание и впрямь встанет ему в кругленькую сумму. И если так по три раза в неделю? Хорошо еще, что Дамиан продал брошь. Хотя хорошего тоже немного: почему-то он поторопился и продал ее за полцены, удержав один к десяти комиссионные. Но на первое время денег хватит.
Из просторного холла они прошли в помещение поменьше, не ярко освещенное, с несколькими потертыми продавленными креслами и низким облупленным столиком. На двери значилось: приемная. В приемной было пусто, пахло свежим борщом. Север помог Олимпии снять пальто, они сели и стали ждать. Из дверей напротив, за которыми виднелся длинный темный коридор, показался рослый мужчина в белом халате.
— На электрошок? Вам назначено?
Его развязность, неуважительный тон не понравились Северу, с подчеркнутым достоинством он ответил:
— Да, мы приглашены. Я — адвокат Север Молдовану, а это моя супруга.
Но имя его не оказало никакого действия.
— Придется подождать, — сказал тот и исчез.
Тишина стояла такая, словно во всем этом огромном доме не было ни души. Вдруг раздались шаги, и со стороны холла вошла девушка лет двадцати. Она приветливо кивнула, сняла голубое пальто с белой меховой опушкой и села в кресло рядом с Севером. У нее были пышные каштановые волосы, казалось, ей стоит большого труда сдерживать смех, который таился в уголках рта и ямочках на щеках.
Старик посмотрел на нее с живейшей симпатией и интересом. В молодости он не был равнодушен к женскому обаянию, в старости, как оказалось, тоже. Он уже подумывал, каким образом завязать с ней разговор, как вновь появился человек в халате.
— Проходите, пожалуйста, — пригласил он и улыбнулся девушке как старой знакомой, — добрый вечер, барышня!
Север поспешно повел к дверям безропотную Олимпию. В дверях этот субъект — как он посмел — положил Северу на плечо руку.
— А вы останьтесь!
— Но… мне… я хотел бы поговорить с доктором.
— Хорошо, но прошу, подождите здесь!
Растерянный, униженный, старик стоял перед закрытой дверью. Ему стало легче, когда девушка спросила:
— А что с бабушкой?
Девушкам он прощал все, даже «бабушку». Он горестно опустился в кресло.
— Она никак не может успокоиться.
— И что? Буянит?
— Нет, что вы!
— Не буянит? Смирная?
— Да. То ость нет… То есть да… в общем-то смирная.