Бабушка забыла дать мне поесть. Она в изнеможении опустилась на стул.
— Нам конец, — тихо произнесла она и замолчала, уставившись на меня.
Лишь теперь до меня дошло, какую страшную весть я принес. Дедушка ожидал этого еще с 1948 года и все не верил, все надеялся, что придут американцы. А я-то думал, что он и вправду тяготится домом, что налоги доконали его, что он рад избавиться от него. Только теперь я сообразил, какой это для него страшный удар. И он, и бабушка никак не могли поверить, что это случилось. Они чувствовали себя ограбленными. Дом был дедушкиным детищем, его творением, может быть, единственным утешением в жизни, если не считать меня, хотя я в прямом смысле не был ни его детищем, ни его творением. И вот я в один прекрасный день вваливаюсь и, радуясь, как дурак, говорю ему, что он лишился того, чем больше всего дорожит.
Из кабинета дедушка вернулся, сутулясь больше обычного. Тяжело сел. Суп стыл у него в тарелке.
— Это правда, — сказал он наконец. — Гринфельд подтвердил. — Он взглянул на бабушку, и в глазах его появился ужас. Он легонько тронул бабушку за плечо. — Олимпия, что с тобой? Олимпия?!
Бабушка не отвечала. Она сидела неподвижно, уставясь в одну точку бессмысленными глазами.
РАБОТА моя началась, примерно, через месяц после описываемых событий. С этого и начался мой самостоятельный путь в жизни.
Патричии я записки не написал, но, как всякому влюбленному, мне помог неожиданный случай. Как-то во время тренировки на стадионе у Патричии из рук выскользнул обруч и покатился в сторону трибуны. Какая-то тайная сила подняла меня с места. Я перехватил обруч буквально под носом у какого-то расторопного малого и с величавостью рыцаря вручил Патричии.
— Спасибо, — сказала она просто.
— Не стоит благодарности, Патричия.
— Ты меня знаешь? — удивилась она.
— Знаю.
Она пожала плечами и легонько ковырнула носком баскетки красный гравий на дорожке. Золотистые ее брови приподнялись.
— А откуда ты меня знаешь?
— Я подожду тебя у выхода и скажу. Меня зовут Влад.
Я был в полном восторге от собственной храбрости.
— Отставить разговорчики! Занять строй! Равнение!
Это ее отец. Он в тренировочном костюме стоит на судейской трибуне и орет в мегафон. Он всегда разговаривает неопределенной формой глаголов, как будто все для него безликая масса.
Патричия снова пожала плечами.
— Хорошо.
К выходу она пришла, конечно, не одна, а с подружкой. Они опять говорили об уроках. Что по истории? И что по физике? Патричия раскраснелась, над губой у нее выступили капельки пота. А длинные загнутые ресницы слегка припорошило пылью. Глаза у Патричии темного, медового цвета.
— А куда ты собираешься поступать? — спросила Патричия.
— На химический, — ответила толстушка и, отваливая, добавила. — Пока!..
Наконец-то!
— Ну, говори: откуда?
— Что — откуда?
— Откуда ты меня знаешь?
— Слышал, как тебя называла эта толстушка.
Патричия разочарована. Она ждала чего-то более романтичного. Сухо поправляет меня:
— Не толстушка, а Габриэла, У нее имя есть.
Я равнодушно соглашаюсь.
— Пускай Габриэла.
— А когда это она меня называла?
— Да так. Однажды. Я преследовал вас и слышал.
Брови опять взлетают вверх.
— Преследовал?
— Да.
— А зачем?
Отвечаю с той же сумасшедшей смелостью, которой удивляюсь все больше. Я актер, я и зритель.
— А ты… ты сама не догадываешься?..
Молчит. Уже стемнело. Мы идем рядом. Я чувствую ее плечо. Мы проходим по парку. Песок скрипит у нас под ногами.
— Можно я тебя провожу? — спрашиваю я.
Она колеблется.
— Проводи. Только, чтобы папа не увидел.
— Я провожу тебя до угла улицы Александри…
Брови снова ползут вверх.
— Ты знаешь, где я живу? — на этот раз улыбка освещает ее лицо.
— Любой лицеист знает, где живет завуч… Особенно если у него такая дочь…
Патричия смеется. Наши руки будто случайно встречаются. И после этого сами уже ищут одна другую. Сквозь ветки сияет традиционная в таких случаях луна и бросает бронзовые блики на волосы Патричии. Я чувствую себя сильным и свободным. Я могу схлестнуться теперь хоть с завучем. Патричия!..
Неделя головокружительного счастья. Мы видимся каждый день. После Первого мая приходится труднее. Прекратились тренировки на стадионе. Риска больше — встречи еще притягательней. Сладок запретный плод! Ежедневные, пространные излияния в письмах: «навсегда!» Паника из-за приближающихся каникул, — как мы тогда сможем увидеться?