Примерно месяца через два после получения аттестата меня повысили в должности: я стал весовщиком. К мелиораторам я больше не вернулся, остался работать на дровяном складе. Все шло нормально. Теперь ни дождь, ни снег мне были нипочем. Я стоял в своей стеклянной будке и взвешивал телеги с грузом. Взвесишь, подашь знак: следующий! Тяжелая телега, тарахтя, съезжает, и на ее место становится другая, а площадка весов поскрипывает.
Однажды ранней осенью, — до дождей еще было далеко, — кто-то спутал накладные, и извозчики ругались с диспетчером. С полчаса длилась эта канитель. Ни одна телега не подъезжала к моим весам. Я уселся на большой пень, которым придерживал открытую дверь моей стеклянной будки, и закурил. Не успел я сделать и трех затяжек, как увидел Мариана, нашего бухгалтера, секретаря комсомольской организации. Я с ним раза три или четыре перекидывался словечком, правда, по делу. Это был синеглазый и совершенно лысый парень. Я никому не доверяю, особенно этим общественным деятелям, но этот парень мне почему-то нравился. Я сам на себя злился за это, но ничего не мог с собой поделать.
— Слушай, у тебя нет «Контемпоранула»? — спросил он, подойдя ко мне.
От удивления я даже не сразу ответил. А он мое молчание истолковал, по-видимому, как нежелание отвечать.
— Ты извини, конечно, но я несколько раз видел у тебя эту газету и подумал, вдруг она у тебя есть.
— Она же бывает по пятницам, а сегодня вторник, — сказал я и нехотя поднялся.
— Я знаю, что по пятницам. Но подумал, вдруг у тебя с собой прошлый номер. Хотел прочесть там одну статью.
— Нет у меня.
— Нет так нет. Как у тебя дела?
— Видишь, загораю.
— Простой?
— Выходит, так. Жду, пока они доругаются…
Он взял из моей будки стул и сел на него верхом, положив руки на спинку. А я опять уселся на свой пенек.
— Нравится тебе работа?
Я подумал, чего он привязывается? В душу лезет? Или учить уму-разуму пришел? Словом, мне это не понравилось. Я не люблю, когда пристают с расспросами. И никогда мы с ним не были на «ты».
— Поздно! Время вышло задавать такие вопросы, — сказал я ему, и далеко не любезно.
Он рассмеялся.
— Почему же поздно? Не всю же жизнь ты собираешься быть весовщиком?
— Нет, конечно. Я выдвинуться хочу. Стать кладовщиком. Поступлю в агитбригаду или лучше в добровольную противопожарную коалицию.
Сказал и сразу же пожалел, что сказал. Лицо у него помрачнело, как-то сморщилось, как у обиженного ребенка.
— Простите, — извинился я. — Но что толку задавать такие вопросы.
— Есть толк. Мы обсуждали работу молодых, и все тебя хвалили.
— Приятно слышать. А кто — мы?
— Комсомольская организация.
— Да ну?..
— Да.
— Ну и дальше что?
— А дальше вот что. За три года работы у тебя ни одного нарушения и ни одного взыскания, с заданиями ты справляешься. Мы решили предложить тебе вступить в комсомол.
Мне показалось, что он меня испытывает, прощупывает. Я нахмурился. Он ждал, что же я отвечу, и смотрел на меня своими немного удивленными синими глазами. Я достал сигареты. Предложил ему закурить. Закурил. Я затянулся глубоко, выдохнул дым через нос, еще раз затянулся.
— А ты знаешь, кто я такой? — спросил я спокойно, словно речь шла не обо мне, а о ком-то совсем постороннем.
— Знаю.
— Знаешь, что меня из школы выперли, и за что?
— Смутно. Вот ты все подробно и расскажешь на собрании, если, конечно, подашь заявление. Я знаю одно, ты не враг. Этого достаточно.
— Да? А как ты это определил?
— Если бы ты был враг, ты бы за три года что-нибудь да натворил: поджег бы склад, словом, выдал бы себя…
— Ох-ох, до чего же ты наивен, Мариан. И за что тебя выбрали в секретари? Ты — жертва скверной литературы про всяких кулаков, поджигающих амбары и прочую муру. Враг не так глуп, Мариан. Может, я задумал более масштабное преступление, чем поджог несчастного склада с сырыми зелеными дровами. Думаю, что он и не загорится…
Мариан расхохотался, хотя я чувствовал, что в душу его закралось сомнение: а вдруг?!
— И все же мы все доверяем тебе.
Скрип въехавшей на весы телеги прервал нашу беседу.
— Шуруй, начальник! — закричал чабан Бодор. — Прочесали языки, мать их так и разэтак!..
— Ты подумай и скажи, если надумаешь, — сказал Мариан и поднялся.
Я пожал плечами и пошел в будку. Так ничего ему и не ответил. Чабан Бодор что-то кричал мне, но я не слушал. С тех пор, как я себя помнил, Мариан был первым человеком, протянувшим мне руку. И не побоялся это сделать. Я поглядел ему вслед. Он пересекал огромный двор, усеянный щепками, изрытый колесами телег. На осеннем солнце сверкала лысина Мариана. Я выскочил из будки и окликнул его: