«Они земле принадлежат, и горькая их доля», — с грустью подумал Север. И вслух добавил:
— А что в мире делается, Кива? Я ведь отстал от всего…
Кива с опаской огляделся.
— Все у нас нормально, — сказал он, понизив голос — По «голосу» передавали, что «железный занавес» доживает последние дни… Сам своими ушами слышал…
— Вот как?
— И точно… это я вам говорю, как старый вояка…
— Хм…
Не слишком ли он откровенен с Кивой. С ним ли обсуждать такие дела? Дожили! Он спрашивает у Кивы, что творится в мире. Кива вводит его в курс международного положения! Смех да и только! Старый вояка!..
Они подошли к главному входу, к кованым железным воротам. Старик вытащил конверт с деньгами, приготовленный Мариленой.
— Не надо, господин адвокат, оставьте, — ломался сторож, пряча в карман и старательно ощупывая, толст ли конверт.
— Коли дают, бери. Пока есть возможность…
Кива вдруг забеспокоился.
— Я и забыл, господин адвокат, заболтался… и забыл… прощения просим… соболезнование, так сказать… от души… уважаемая госпожа…
— Да, да, спасибо, дружище…
— Ее похоронили как надо… молодая госпожа и сестричка тоже была, они справили все, чин по чину… народу много пришло… на аллее все цветы мне затоптали, но я не жалею… мне для вас… ничего…
— Да, да… спасибо…
— И поминки устроили… честь по чести… а дело непростое в наши-то дни…
Северу не хотелось слушать, ему все рассказала Марилена еще вечером. И так он слишком много об этом думает… Нехорошо без конца думать о покойниках, надо смотреть вперед, думать о будущем, о Владе…
— Да, да, спасибо, Кива. Бывай с богом…
Кива прищелкнул каблуками, точно носил форму, и приложил руку к лысине:
— Здравия желаю, господин адвокат!
После обеда старик принялся разбирать вещи Олимпии. Какой смысл хранить их? Зачем? Марилене они не годятся, потому что старомодные, стариковские, темные. А на толкучке за них можно выручить какие-никакие деньги, тогда он закажет надпись на памятнике… Вот каракулевая шуба, настоящая, немножко, правда, вытерлась, но все же каракуль… Шубу он ни за что не продаст, жалко отдавать за бесценок. Он отдаст ее Марилене, она обрадуется, он помнит, в каком тоненьком пальтишке она ходила прошлой зимой. Надо только пересыпать нафталином. А к зиме он ей подарит, правда, мех дорогой, надо еще подумать, может, все же удастся удачно продать какому-нибудь честному человеку…
На следующее утро старик старательно начистил туфли, расчесал усы перед зеркалом, надел рубашку голландского полотна, единственную хорошую оставшуюся у него, только чуть-чуть приподнял воротник, чтобы незаметно было, как он потерся. Другого костюма у Севера не было, пришлось надеть тот же черный, залоснившийся. Он долго чистил его щеткой, но чем больше чистил, тем явственнее проступал глянец. Наконец со дна чемодана из свиной кожи старик извлек черную парадную трость.
В бывшем аристократическом квартале города, близ парка, находилось епископство: два особняка, построенные в диковинном стиле, псевдонародный полумодерн. Особняки разделялись садом с клумбами, персиковыми деревьями, артезианским колодцем и беседкой, увитой плющом и дикими розами. Сад был скрыт от любопытных глаз прохожих высоким каменным забором, замаскированным кустами сирени. В первом особняке располагалась резиденция епископа, приемная и маленькая часовня. Войти с улицы в резиденцию не смел никто, кроме самого епископа. Посетители же обращались в особняк по соседству, в администрацию, и оттуда их препровождали, если они получали на то соизволение, через сад в приемную.
Северу давно знаком был заведенный здесь порядок, и он считал его правильным. Поэтому он сразу же прошел во второй особняк. В вестибюле его встретил молоденький дьякон, тщательно выбритый, с прилизанными, расчесанными на пробор волосами и белым воротником поверх рясы, что придавало дьякону мальчишеский вид; казалось, будто школьник вырядился в бабушкино платье.
— Их святейшество сегодня не принимает, — сладко пропел дьякон, скрестив на груди руки.
Север не испытывал особого доверия к бритым попам, а уж к этому юнцу с белым воротничком и подавно, он издал нечто вроде рычания:
— Ммм… будьте любезны, преподобный отец, сообщите его высокопреосвященству, что его хочет видеть адвокат Север Молдовану.
Север говорил с расстановкой, как в старые добрые времена, и в его голосе слышался металл.
Дьякон смутился. Он отвесил легкий поклон и бесшумно выскользнул, словно туфли на нем были из войлока. «Молодняк! — подумал старик. — Не отличает порядочного человека от…» Он огляделся и увидел вдоль стены ряд простых учрежденческих стульев. Но едва он присел, как дьякон вернулся. И казался еще более смущенным, и снова скрестил на груди руки, и отвесил поклон.