Девушка с нереально эффектной внешностью поднесла бокал к губам. Правая рука теребила что-то висящее на цепочке. Он приступил к исполнению, а сердце в груди отбивало барабанную дробь. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Либо он сыграет без ошибок, либо покроет себя позором.
Игра в гляделки закончилась, едва начавшись. Волей-неволей Денис перевёл взгляд на клавиатуру. Он не мог допустить промаха. Не потому, что боялся увольнения. Просто не терпел халтуры в собственном воплощении.
Девять часов вечера. Положенные двадцать минут отдыха потекли. Безымянный палец коснулся завершающей ноты соль во второй октаве. Он встал из-за рояля. Затёкшая спина благодарственно хрустнула. Традиционный поклон в сторону публики был адресован в первую очередь таинственной девушке.
Подойти к ней он не отважился бы даже под дулом пистолета. Тем более на виду у официантов и посетителей. В смокинге. Пошутить что-то вроде «Вы привлекательны. Я чертовски привлекателен» и попросить номер телефона или id в «ВКонтакте»? Он ездил на общественном транспорте. Жил в чужой квартире. Ни разу не был за границей. Грезил музыкой и имел неясные финансовые перспективы. Что общего у них могло быть?
Преисполненные сверхъестественной тоской взгляды пересеклись в последний раз. В затуманенной голове Дениса запылал драконий огонь. Он прошествовал к двери с надписью «Только для персонала», уверенный, что больше никогда её не увидит.
6
– Паэлья – пальчики оближешь! Как, впрочем, и всё, что ты готовишь, Макс. Ты прирождённый повар.
– Комплимент принят. – Шеф-повар подвинул Денису стакан с облепиховым морсом. – Увы, я не могу слушать твои концерты. Должен быть на командирском мостике. Без меня мои балбесы сожгут кухню.
Денис не мог входить на кухню из-за санитарных правил. Бесплатный ужин ему приносили в комнату отдыха для персонала. Уплетая рис с курицей, он предусмотрительно надел поверх смокинга поварской халат. За створками маятниковых дверей на сковородах шипели куски мяса. В кастрюлях булькали супы, жар печей вгонял в пот. Надо очень любить свою работу, чтобы каждый день торчать в натуральном аду, изнемогая от пекла.
– Я бы не смог стоять у плиты, как ты. Верх моего мастерства – это омлет.
– Музыкант создаёт эмоции души, повар питает тела. Мы оба творим.
– Конкретно моё тело сейчас лопнет. Я объелся.
– Спасибо за похвалу. А как же десерт?
– Десерт? – переспросил Денис. – О нём я как-то забыл.
– Кусочек грушевого пирога с шариком сливочного пломбира.
– С кофе?
– Ну разумеется. Сколько угодно. Двойной эспрессо, тройной эспрессо, гляссе, мокко, марочино, раф, латте, ристретто, романо…
– На каком языке ты разговариваешь?
– На понятном всем языке хлеба насущного.
– Скорее распутного обжорства. Половину названий впервые слышу. Этак я три дня спать не буду.
– Я не настаиваю.
– Чёрт с тобой, старый чревоугодник. Я согласен! – Денис лукаво покосился на бородатого шеф-повара. – Но, если меня стошнит, сам будешь объясняться с начальством.
– Если тебя стошнит, будешь неделю чистить картошку самым тупым ножом, который я смогу отыскать. Мои кулинарные шедевры не для того созданы.
– Какая мерзость. Мои руки тоже не созданы для такой работы. В двадцать первом веке картофель всё ещё чистят вручную?
– Упаси боже. Эти времена канули в Лету вместе с пейджерами.
– Я понял, ты хочешь моей смерти.
– Вот смотрю я на тебя и не понимаю, чего ты торчишь в нашей дыре. Молодой, красивый…
– Надеюсь, никто этого не слышал.
– …остришь по поводу и без повода. Про талант и говорить не стану.
– Нет уж, скажи. Давно меня так не облизывали.
– Москва и Санкт-Петербург созданы для таких способных парней.
– Принято, док. Эти слова я могу адресовать и тебе.
– Я крепко привязан к земле, – шеф-повар пожал широкими плечами, на мгновение превратившись в напуганного ребёнка. – Трое детей не шутка. А ты свободен как сопля в полёте.
Денис посмотрел на часы.
– У меня всё меньше времени, чтобы насладиться пирогом. Знаю, ты бесишься, когда на тарелках остаётся еда.
– Всё-то он знает, – фыркнул повар, поглаживая холёную бороду. – Сейчас принесу десерт. Продолжим разговор послезавтра. Ты ведь не собираешься уходить в отпуск? На кухне я так откровенничать не могу.
– Макс… Приятно поболтали. Спасибо.
Милый сердцу облик не покидал воспалённое сознание. Забавно, что он не запомнил цвет её глаз. Предположительно, карие, бесконечное погружение в глубины которых наверняка погубило не одного сластолюбца. Кожа нежно-оливкового цвета – результат искусственного загара. Ей вполне могло быть как двадцать пять, так и девятнадцать лет. Умелый макияж мог состарить, а мог омолодить. Он склонялся к первому варианту. И всё потому, что грусть на лишённом изъянов лице отражала годы житейского опыта.