Она налила дымящиеся щи в тарелку. Размяла ложкой крупные куски картофеля с фрикадельками. Подсела к матери, держа наготове тряпку, чтобы вытирать ей рот после каждой ложки супа.
– Нужно поесть, мама. Сначала суп, потом печенье. Только в таком порядке. А на ужин я сделаю что-нибудь вкусное.
Семидесятитрёхлетняя женщина, измождённая последствиями ишемического инсульта и прогрессирующим слабоумием, смотрела на дочь пустыми глазами. Жизни в них осталось не больше, чем в засохшем пне.
За тонкой дверью шаркали тяжёлые шаги. Это сосед выбрался из пропитанной никотином конуры. Он зарабатывал на кусок хлеба с водкой сбором пивных банок да прочего металлолома.
Квартира состояла из трёх комнат. Третья стояла опечатанной с прошлой зимы. Проживавшего в ней мужчину выселили за неуплату коммунальных платежей. Администрация расторгла с ним договор социального найма и вышвырнула бедолагу на улицу. Не все жильцы восьмиквартирного дома тысяча девятьсот сорок восьмого года постройки приватизировали комнаты, надеясь, что рано или поздно его признают аварийным. Это даст право требовать предоставления благоустроенного жилья. В квартирах не имелось ванн, удобства ограничивались туалетом, отоплением и краном с холодной водой. В жару отсутствие горячего водоснабжения доставляло особые неудобства. В баню каждый день не находишься, а тряпочкой качественно не обтереться.
Сегодня мама ела с аппетитом, не устраивая капризы по каждой мелочи. Последняя ложка исчезла во рту. Суп Ларисы успел остыть, даже протёртые овощи мама жевала медленно.
– Сейчас принесу чай.
Лариса положила грязную тарелку в наполненный водой тазик. Это упрощало процесс мытья посуды, не давало ей засохнуть. Выходить в коридор, когда там околачивался наглый сосед, ей не очень-то хотелось.
Она макала печенье в тёплый чай и давала маме откусывать размякшую часть. С этим видом кондитерского изделия у Ларисы сложились особые отношения. Ей часто снилась сортировочная линия. Даже её сны пронизаны беспросветным чёрно-белым отчаянием. Бесконечные ряды свежеиспечённых печений, белый халат, лязг механизмов, жар цехов. Все процессы отточены, ни одной лишней секунды не тратится впустую. В туалет по секундомеру. На обед по секундомеру. Новички ломаются на третий день. Не дай бог убавишь скорость, свои же заклюют.
Как же она продержалась на каторге почти тридцать лет? Как не потеряла разум в людоедском водовороте?
Как и прочие разгадки мироздания, ответ лежал на поверхности. Тяжкий труд наравне с отталкивающей внешностью давал оправдание укоренившейся внутренней жалости. Она выбрала путь серой мыши, жаждущей проскочить между каплями дождя, и ошиблась. Убогость не принесла счастья. Стратегия «тише воды, ниже травы» лопнула. Никто не жалел её, не предлагал помощь, не продвигал по карьере. Наоборот, её пользовали как ломовую лошадь. Вот почему она отчаянно цеплялась за работу. Без постоянного самоистязания её жизнь теряла последние очаги смысла. Когда её вызвали в отдел кадров и вручили приказ о сокращении, у неё выбили из рук костыль, с которым она не расставалась десятилетиями. Она почувствовала себя совершенно голой, стоящей на промозглом обжигающем ветру в окружении улюлюкающей толпы.
Пульт дистанционного управления сработал не сразу. Пришлось вынуть и вставить обратно батарейки. Экран потемнел, обрывая на полуслове известного актёра, воспевающего стиральный порошок в безнадёжно глупом рекламном ролике.
– Твоим глазам нужен отдых, мама. Тихий час придаст сил. Поспи. Вечером я почитаю тебе книгу, а потом мы вместе посмотрим фильм. Надеюсь, попадётся что-нибудь советское.
Мама докучливой опеке не противилась, даже если хотела продолжить просмотр. Врачебная комиссия из бюро медико-социальной экспертизы признала её инвалидом второй группы, посчитав, что для первой группы оснований недостаточно. Таким образом, они не получили права на часть льгот, предусмотренных для такого рода больных. Лариса с выводом врачей не была согласна, но оспорить заключение у неё не хватило ни злости, ни знаний.
Она ждала, пока мама заснёт, вспоминая мытарства, связанные с оформлением инвалидности. Ни за что бы не хотела повторить проклятый путь ещё раз.
Когда мама забылась неглубоким сном, Лариса прилегла на вдавленную тахту и отгородилась от остальной части семнадцатиметровой комнаты занавеской. Привычку отделяться она пронесла с собой через все штормовые года. И не сосчитать, сколько слёз пролито в тусклом закутке, сколько ложных надежд погибло, едва родившись.