А места у нас были – как в сказках – лес дремучий сразу за последним домом.
У всех мужиков на селе обязательно берданка была, и все хоть по разу, но в лес ныряли.
На лосей, понятно, не ходили – они всё по заказникам, на кабана – себе дороже, ног не унесёшь,
а вот мелочь – зайцев, барсуков, иногда даже хорей только так таскали.
А меня сосед пристрастил – Егоров – из староверов, кстати, тоже. Он вдовым ходил, дети разъехались,
вот он надо мной шефство и взял. И ружьё это проклятое подарил, паскудаа…
… убил бы. Кабы сам ему могилу на кладбище не рыл – убил бы ещё раз… Из-за того ружья всё и вышло.
По весне, каюсь, пошёл, мне пятнадцать исполнилось, как раз… семьдесят третий год.
Что смотришь? Шестьдесят первый год мне уже пошёл.
Егоров сказал тогда –сходи, за Коломантаем, в оврагах косуль видели. Видать, из заказника забрели.
Можно подстрелить одну, повезёт – двух, припрятать, а ночью к нему домой дотащить.
Есть у него городские знакомые, кто мясо купит, за живые деньги. И лет мне не было шестнадцати –
если поймают – ничего не пришьют.
Пошёл, куда я денусь – деньги-то они лишними бы не были… да и я ведь лет с тринадцати Егорову помогал –
уж чему-чему – а охотиться он меня выучил.
- Дядь Лёш, ты мне сейчас будешь всю свою биографию пересказывать? Или как?
Могила запнулся, покачиваясь из стороны в сторону. Максим косился в угол,
где стоял длинной тенью, привалившейся к стене, карабин.
- Нет не всю, - неожиданно трезвым и злым голосом вдруг отозвался Замогильный, - не косись и не ссы, в тебя-то мне чего шмалять? Ты ж не не земляки мои.
- Какие земляки, дядь Лёш?
- Косуль в овраге не было тогда. Вообще никакого зверья не было.
Помню шёл – и всё удивлялся, чего так тихо, даже птиц не слышно.
И страшно так стало вдруг – день на дворе, солнышко даже, а сердце аж колет.
Помню, остановился я и подумал, что ну их на хер, этих косуль, и вообще, всю эту охоту,
пойду лучше к Кабанихе на пасеку наймусь, повернулся.
И обмер.
В начале оврага стоит себе медведь. Самый натуральный, язви его, медведь.
Как на картинках – здоровущий, серый, правда, какой-то. Стоит и смотрит на меня.
А я на него, и чувствую, что всё…
- Всё, дядь Лёш, белка к тебе пришла, а не медведь. Какие медведи в Саратовской области в… каком говоришь, году?
- В семьдесят третьем, Максимка, в семьдесят третьем. Да не пьяный я, не пьяный, и не белка.
Пули, понимаешь, пули Егоров всегда с собой на службу свою староверскую в карманах носил,
его дед так научил, чтобы слышь – если начнёт водить по лесу, то можно было бы освящённой пулькой в воздух стрельнуть.
Говорят, леший этого страсть как не любит.
Я этого медведя с испуга этими двумя пулями и уложил.
Он же постоял, постоял, а потом на меня пошёл – не торопясь, вразвалочку, знал, гад, что из оврага один ход.
А я вскинул ружьишко-то, да и пальнул два раза – оба раза попал, видать уберегли меня.
Медведь замертво, а я… если по чесноку, я не помню даже, как добрался.
А почему, говорю, знал, и не таращься на меня, потому как через два дня в том овраге мужика нашли.
Мёртвого. С головой, разделанной, что твой орех, потому что стрелял я из тулки калибра двадцать.
И из одежды на том мужике был только тулуп из медведя, мехом наружу.
Понимаешь? Я его убил. Стрелял в медведя, а попал в человека…
Максим сидел, не шевелясь, смотрел в распахнутые глаза Могилы и думал о том, что никакая у дяди Лёши не белая горячка,
а самая натуральная шиза.
«Надо сваливать, а потом звонить в дурку».
- Значит, стрелял ты в медведя
«Какой на хер медведь. Их, наверное, при Ленине ещё всех вывели, что у нас, что в Саратовской».
а труп нашли мужика. И стрелял ты в него освящёнными пулями.
Могила кивнул и вздохнул
- Пришлого, причём, мужика. Никто из местных его не опознал.
- А тебя почему не взяли? Что при эсесере экспертизы не было?
- Кабанов – участковый – напел опергруппе из Вольска, что весь овраг обыскали, а ни гильз, ни пуль не нашли.
Пули навылет – а гильзы – как их в траве найдёшь? Знаешь какая там трава? По колено, во так.
А опера не местные, они даже в овраг не ходили.
Им Кабаниха такой стол выкатила, что они на ногах то и стоять не могли.
Порешили, что его в овраге только выкинули, поэтому и без одёжи.