— Неведающая пусть такой и остаётся, вот она уже знает, что надо делать, — отец Георгий махнул рукой в сторону усаживающей Макса в машину Маши, — но на самом деле всё зависит от твоей... скажем так, поддержки.
— Тань, о чём он? — Лена высвободила руку
Татьяна вздохнула про себя, медленно посчитала до пяти, но не нашлась что ответить, только молча кивнула и быстрым шагом, потянув Лену за собой, устремилась к машине.
— Бог благослови, — донеслось им вслед.
***
— Кто это был? — Лена повторила вопрос.
Татьяна курила, опустив переднее стекло, Маша поднялась вместе с Максимом наверх.
— Кто это был... и чего мы ждём? Таня, у меня такое чувство, что вы втроём что-то знаете и не говорите.
Татьяна затянулась, отбросила сигарету и откинулась на спинку.
— Кто-кто, он же представился, отец Георгий. Священник. Ты сама видела.
— Видела, а чего мы ждём? И тебе не кажется, что Максиму надо в больницу, думаю,
что пока они с Машей поднимутся на пятый, он ещё несколько раз упадёт.
— Кажется. Мне с самого начала это кажется, но меня никто не слушает. А, сдаётся мне, ждём мы нашу сладкую парочку, чтобы поехать в одно место.
— Для чего?
Из-за угла дома показались Маша и Максим. Максим нёс в руках большое оцинкованное ведро.
— А, чёрт... для того, чтобы довести безумие до предела. Мать, вы обалдели вконец?
***
Мост навис бетонным полотном — между его слоновьих ног, на пустой площадке, примыкающей к железной дороге, находиться всё равно что в камере промышленного пресса.
— Неудивительно, что здесь никто никогда не ходит, местечко то ещё.
Они сидели в машине и смотрели, как Максим, шатаясь, обводит сыплющимся из пакета порошком круг вокруг ведра поодаль.
— Это что у него, соль?
Маша кивнула, сжимая руль побелевшими пальцами.
— Маашь, что он собирается делать? Что-то сжигать? У него что там в ведре? Мне кто-нибудь...
— Помолчи, — Татьяна прервала Лену, — карты у него там, карты, свечи и весь его инвентарь... Ты за этим нас сюда притащила? Маш, что ты молчишь? Ты нас сюда притащила, чтобы мы засвидетельствовали?
Маша молчала, Лене сбоку был виден след от прокатившейся слезы.
— Маш, тебе не кажется, что вы заигрались в ваши оккультные игры? Ладно он, — Таня кивнула в сторону Макса, закончившего обводить круг и теперь стоящего над ведром и льющего в него бензин из канистры, — но ты-то должна понимать, что сама уже двинулась и потакаешь человеку...
Татьяна осеклась. Первая собака появилась из-за машины, прихрамывая, пошла к соляному кругу.
Ещё три выбрались из зарослей, возле насыпи рельсов, одна подошла сбоку.
— Девочки... девочки, это что?
Лене никто не ответил. Шестая собака вышла из тени мостовой опоры, угольно-чёрная, огромная, чуть не с дога размером.
Два фонаря на столбе, и без того тусклые, заморгали.
— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» — словно услышав зашептавшую Машу, собака уставилась на машину. Фары, освещавшие Макса, погасли.
— Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его — Маша заговорила громче, выдыхая пар. В машине стало холодно.
— Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень, — Машин голос задрожал, паника пробивалась срывающимися на визг нотками.
Чёрная собака отвернулась и неторопливо направилась к Максиму. Уселась между другими собаками вокруг круга очерченного солью.
Щёлкнули замки, закрывая двери — Татьяна наконец нащупала онемевшими руками кнопку-блокиратор.
— Таня, он там...
— Сидеть в машине. Это его... долг, и его обещание. Мы ему ничем не поможем.
Бензин в ведре вспыхнул, осветив Максима, отшатнувшегося от огня. Собаки как по команде задрали головы и завыли.
Этот вой пробрал до костей, захотелось выбить дверь, разбить стекло, только убраться отсюда, только бы не слышать.
Что-то взорвалось. Ведро опрокинулось, горящие ошмётки рассыпались по земле.
— Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему, ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих, — Маша наконец совладала с замком на двери и выскочила из машины.
— Куда, ты?! Дура, стой! Аааа, вашу мать, — Татьяна распахнула свою дверь и обернувшись крикнула застывшей Лене, — даже не думай выходить.
Чёрная собака стояла над распростёртым Максимом, скаля пасть.
— Пошла прочь! Вон!
Маша замахнулась на собаку монтировкой, когда та подняла голову и глухо зарычала.
Остальные собаки ответили чёрной, окружив девушек, отрезая от машины.
— И что теперь? — Татьяна замерла, поворачиваясь спиной к Маше, смотря на огоньки глаз, отражающих горящую лужу.
Яростный вой и почему-то шипение. Машин крик и снова вой.
Пять собак бросились в рассыпную. Осталась только Чёрная. Когда Татьяна обернулась — собака пятилась назад, подвывая, на её морде были заметны появившиеся проплешины. Маша шагнула к ней, замахнувшись полупустой бутылкой
— Ну! Все трое, утрись, мерзость! С ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое!
Жалобно воя, Чёрная развернулась и, прихрамывая, убежала. Татьяне показалось, что на границе темноты, у опоры моста, собака обернулась — сверкнули два ярко-красных огонька, а потом просто пропала на фоне серого бетона.
Максим застонал и попытался встать.
— Чем ты её?
— Святой водой.
Татьяна недоверчиво покосилась на бутылку.
— Хочешь, попробуй. Слушай, у него, кажется, руки обожгло. И надо Лену успокоить. Объяснить ей как-то, что она видела.
— Она ничего не видела! — Татьяна яростно взмахнула рукой. — Она ничего не видела, я ничего не видела! Ты можешь и дальше играть в свои игры, а втягивать Лену я больше не позволю!
Маша хотела что-то сказать, когда Максим, водворённый на заднее сиденье рядом с молчащей и прибывающей в ступоре Леной, что-то зашептал.
— Что, Максим, я не слышу.
— Заберите всё своё... все силы и верните мне частичку моей души... в обмен на заговоры... Верните мне мою душу. Отец Небесный, помоги мне вернуть мою Душу... я клянусь... клянусь...
— Всё. Или ты сейчас же отвезёшь его в больницу, или больше знать тебя не желаю!
***
Салон освещал только дисплей магнитолы с выключенным звуком.
— Так всё-таки, что такое Могила Пионера? — подала голос Лена, молчавшая всю дорогу до больницы и всё время в приёмнике.
— По... поверьям, — хрипло отозвалась Татьяна, — это одно из мест, где можно... принести Клятву. Неким силам. В обмен на...
— Продать душу... дьяволу?
— Принести клятву. Продать то, что тебе не принадлежит — ещё умудриться надо.
— И эту клятву можно отменить?
Татьяна покосилась на Машу, сидящую с закрытыми глазами.
— Можно. Принеся новую. Эдакое перекредитование. При свидетелях.
— Трёх свидетелях.
— Да. Один должен быть из тех, кто принёс первую Клятву, один — из тех, кто не верит в подобное, а третий...
— Не ведающий ни о чём подобном... чтобы...
Лена дёргала и дёргала ручку двери, сотрясаясь в навалившихся рыданиях. Наконец дверь поддалась, и она выбралась. Таня смотрела ей вслед, думая о том, что, похоже, их многолетней дружбе пришёл конец.
Общей дружбе.
— Я не хотела, чтобы так получилось, — Маша смотрела перед собой, бледная как мел, — я не хотела её пугать... ему нужна была помощь.
— Я знаю, ты просто любишь этого мудака...
— Он просто запутался, перешёл черту, которую...
Таня подняла руку.
— Я не хочу ничего знать. Ни о ваших пионерских клятвах, ни о прочей грязи, в которую мы сегодня окунулись. Не надо.
— Я не хотела...
Татьяна покачала головой. По крыше машины забарабанил дождь, капли засверкали на лобовом стекле.
— Я бы на твоём месте задумалась... когда придёт твоё время возвращать долги с тобой может не оказаться никого... кто захочет смотреть на подобное.
Дождь забарабанил сильнее.
Маша завела машину, включила фары и закричала.