Военные приготовления захватили и Англию. Направляясь утром мимо парка в полпредство, Антон увидел, что на лужайках, которые вчера еще ярко и весело зеленели, рабочие в синих комбинезонах и касках копали траншеи.
По тротуару вытянулась длинная очередь, ведущая в подъезд казенного кирпичного здания; выходившие оттуда люди несли небольшие, туго набитые квадратные сумки защитного цвета — противогазы! У станции метро толпились дети с рюкзаками за плечами: их, как догадался Антон, намеревались доставить на поезде метро к вокзалам Юстон или Кингкросс, а оттуда далее — на север. Хозяева лавчонок и пивных, взобравшись на лесенки, закрашивали лампочки над дверями синей краской: готовилось затемнение.
В вестибюле полпредства Антона остановил Краюхин.
— Дети есть?
— Какие дети? — удивился Антон.
— Самые обыкновенные. Ваши дети. Составляю список. Приказано подготовиться к эвакуации.
— Куда?
— Куда-то на север. Подальше от Лондона. Его же первым будут бомбить.
Краюхин, уже немолодой человек, с худым, усталым лицом, говорил спокойно, но в его глазах была тревога.
— Хорошо, что у вас нет детей, — сказал он Антону. — У меня их трое, и младшему пошел четвертый. Как они там, в эвакуации, без матери будут?
Ту же тревогу увидел Антон и в глазах Звонченкова. Вопреки обыкновению тот не направил свет лампы на дверь, когда Антон входил в их комнату, и не стал расспрашивать, как провел тот предшествующий вечер. У Звонченкова было двое мальчишек-сорванцов, и, хотя им вместе насчитывалось десять лет, они, как однажды горделиво признался отец, стоили целого детского сада. Глаза опоздавшего Горемыкина были немного заспаны и красноваты (вчера он возил кого-то ужинать в Сохо), но спокойны: он «не успел» или не спешил жениться.
Когда всех позвали к Андрею Петровичу Краевскому, Антон стал невольно всматриваться в глаза тех, кто собрался в кабинете советника. Сомов и Ковтун явно беспокоились: у обоих были маленькие дети. Ракитинский смотрел прямо перед собой с меланхолической задумчивостью: дочь его кончала институт в Москве, а сын только что поступил на первый курс университета. Глаза вернувшегося вчера из Женевы Грача блестели, как обычно, ничего не выражая. Толстое и круглое лицо Гришаева — Антон познакомился с ним лишь в то утро — хранило самоуверенную и всепонимающую улыбочку, которая дала полпредским острякам основание прозвать его «Буддой». Дровосеков, «редкая особь — советский банкир», как называл его Горемыкин, казался равнодушно-бесстрастным, словно ничто происходившее вокруг не волновало его. Советник поспешно дописывал что-то, и Антон не мог заглянуть в его глаза.
Несколько минут в кабинете царило молчание, и дождь забарабанил в большое решетчатое окно так громко, что все, кроме Дровосекова, повернули головы. За окном ветер срывал мокрую листву, обнажая черные деревья.
— А может, их домой отправить? — обеспокоенно спросил Сомов. Маленький, нервный, он вертелся на стуле, наклонялся вперед, выпрямлялся и наклонялся снова.
Советник, перестав писать, поднял голову.
— Кого домой отправить?
— Да детей же! — воскликнул Сомов.
Советник подумал, вероятно, не о детях — его взрослые и уже семейные дети жили и работали на Родине, — поэтому все еще не понимал, о чем говорят.
— Каких детей?
— Всех наших детей, — нетерпеливо сказал Сомов, — которых предлагают эвакуировать на север.
— А-а-а… — протянул Андрей Петрович, и в глазах его появилась та же тревога. — Детей…
— Дома, — заговорил Сомов, наклоняясь вперед, — есть кому за ними присмотреть, кому позаботиться. А тут, можно сказать, на произвол судьбы бросаем.
— Ну, это не совсем так, — возразил Андрей Петрович сдержанно. — Английские власти обещают предоставить нам один или два отеля на берегу Ирландского моря, дали слово обеспечить детей всем необходимым и разрешают сопровождать их нашим женщинам.
— Но наши женщины, как и дети, не говорят по-английски, — заметил Звонченков.
— Мне сказали, что жена Виталия Савельевича хорошо владеет языком, — вставил Ракитинский, повернувшись к Грачу.
Тот молча смотрел в окно.
— Лучше бы детей домой отправить, — поддержал Сомова Гришаев. — Детей да и матерей тоже. Дома, говорят, и стены помогают.
Андрей Петрович поморщился.