Пока Антон и Барнетт шли через сумрачный холл в вестибюль, гость еще раз похвалил обед, сказал, что очень рад снова встретить Антона, и пригласил заходить к нему в редакцию, обещая оказать любую помощь, которая может потребоваться новичку в Лондоне. Простившись с Барнеттом, Антон не решился войти в чайную комнату.
Однако минут через сорок Ракитинский, проводив последнего гостя, открыл дверь в комнату Антона и с порога сказал:
— Пойдемте к Андрею Петровичу.
Советник, когда они вошли в его кабинет, докуривал сигару, глядя в окно, за которым под низкими, тяжелыми тучами темнел парк. Он коротко взглянул на Ракитинского и Антона и снова перевел взгляд на низкое, по-осеннему тяжелое небо. Помолчав немного, спросил:
— Чем же мы обогатились сегодня?
— Да не очень многим, Андрей Петрович, — ответил Ракитинский, подходя к окну и тоже глядя на холодное, набухшее от туч небо. — Мэйсон сказал мне, что Черчилль собирал у себя на квартире свою группу и они договорились предупредить премьер-министра, что, если правительство примет новые требования Гитлера, группа открыто выступит против него.
— Это они и раньше говорили, — задумчиво произнес Андрей Петрович. Затем он вполоборота повернулся к Ракитинскому. — Мэйсон не сказал, зачем приглашают в Лондон Даладье и Боннэ?
— А разве решено снова пригласить французов?
Андрей Петрович коротко подтвердил:
— Да, решено. — Он стряхнул пепел с сигары в медную урну, стоявшую в углу, и тихо добавил: — Французам, как выразился Норвуд, «приказано» явиться в Лондон завтра.
— Несмотря на воскресенье?
— Несмотря.
Они помолчали, погруженные в свои мысли. Оглянувшись на Антона, советник спросил:
— Ну а вам удалось узнать что-либо?
— Кажется, ничего, Андрей Петрович, — ответил Антон. — Барнетт сказал, что Чемберлен искал и найдет возможность договориться с Гитлером.
Андрей Петрович усмехнулся.
— Было бы куда лучше, если бы Барнетт написал об этом в своей газете…
Советник снова помолчал, потом попросил Антона, чтобы тот припомнил все, о чем говорилось за столом, и записал: может быть, пригодится.
— Записать и ваши советы, Андрей Петрович?
— Какие мои советы? — удивленно и недовольно переспросил Андрей Петрович.
— Мне показалось, что…
— Это вам только показалось, — перебил Андрей Петрович. — Советов я никому и никаких не давал.
Ракитинский, скосив хитрые глаза на советника, засмеялся.
— Конечно, просто отчитал их вежливо и корректно, как полагается дипломату.
— Если бы не мое положение советского дипломата, я бы не просто отчитал, а обругал бы этих любителей изображать себя борцами за правое дело, ныть и жаловаться на противников, но ничего не делать, чтобы помешать опасному развитию событий. Может быть, тогда бы они поняли, что играют вовсе не героические роли.
— Я думаю, они поняли, — заметил Ракитинский. — Ведь что сказал Хэндли! Молчание, а значит, и бездействие равносильны соучастию в преступлении.
Андрей Петрович утвердительно кивнул и произнес едва слышно:
— Если бы все, кто молчит и бездействует, понимали это!
Глава третья
В конце дня Горемыкин, появившись на короткое время в их рабочей комнате, поинтересовался, чем занимается Антон.
— Стараюсь вспомнить и записать разговоры, что велись во время ланча у советника.
Горемыкин скривил яркие, как у девушки, губы: он явно не одобрял такое занятие, — но ничего не сказал. Продолжая улыбаться, вдруг предложил:
— Пойдем со мной вечером.
— Куда?
— К моим английским друзьям.
— А кто они, твои английские друзья?
— Не беспокойся, хорошие люди.
— Я не беспокоюсь, — сказал Антон, стараясь сдержать нарастающее раздражение.
Горемыкин разговаривал с ним, усмехаясь, словно его потешала осторожность новичка. Насколько Антон помнил, еще в университете Горемыкин ничего не принимал всерьез, ко всем друзьям — а их у него было много — относился одинаково, никого особо не выделяя, ни с кем не спорил, считая, что учить или переучивать человека не только утомительно, но и бесполезно, держался в стороне от столкновений и ссор, и все считали его «славным парнем». Андрей соглашался с этим, но бесстрастное спокойствие Горемыкина раздражало его, и он сказал ему однажды, что всегда спокойны только вросшие в землю камни. «Зато они долговечны», — возразил с усмешкой Горемыкин. И сейчас, глядя в его ухмыляющееся лицо, Антон повторил: