В голосе Хэмпсона слышалась ирония и горечь. Антон возразил:
— Самоуничижение, Хью, паче гордости. Вам доверяют, и вы много знаете…
— Не так уж много, — опроверг Хэмпсон. — То, что делается на самом верху, от меня скрывают, и даже телеграммы из-за границы мне показывают только те, в которых и секретов-то нет. Наш посланник в Праге сообщил, например, ночью, — продолжал он, насмешливо кривя губы, — что в Праге и других городах Чехословакии проведено затемнение и устроены учебные воздушные тревоги. Он же извещает, что приказал всем англичанам, кроме дипломатов и военных, немедленно покинуть страну, потому что население Праги ожидает начала войны с часу на час и в городе царит нервозность, распространяются панические слухи, коммунисты требуют вооружить народ, а президент Бенеш обратился к населению с призывом сохранять спокойствие и порядок и доверить судьбу страны армии.
— Почему вы недовольны этой телеграммой? — спросил Антон, не понимая раздражения Хэмпсона.
— Потому что об этом уже сообщили сегодня корреспонденты. Мне доверяют секреты, о которых знают все.
— И все же вы узнали об этом раньше других, а в такое критическое время это — большое преимущество.
— Разумеется! — саркастически воскликнул Хэмпсон. — Ведь мне надлежит участвовать в принятии важных правительственных решений.
— Кстати, о важных решениях, — поспешно проговорил Антон. — Нынешние газеты пишут, что за последние два дня весь кабинет собирался четыре раза, премьер-министр обедал с королем, встречался с лидерами лейбористов, хотя и отказался принять уполномоченных конгрессом профсоюзов, консультировался с военными и беседовал с американским послом. И тем не менее газеты ничего не сообщили читателям по поводу принятых решений. Они лишь передают слухи о созыве парламента и намекают, что назревают большие и важные события. Но какие события? Какие?..
Хэмпсон неопределенно пожал плечами:
— Я не знаю. От меня почти все скрывают. Я уже говорил вам об этом.
Елена предложила мужчинам погулять. Они поднялись и пошли по аллее, ведущей к Гайд-парку, пересекли дорогу, отделяющую один парк от другого, обогнули озеро, похожее на большой серп, и снова вышли на просторную поляну.
Небольшой участок парка, упиравшийся в отделанную мрамором арку, был заасфальтирован. На асфальте толпилась пестрая и праздная публика. То там, то здесь, взобравшись на стулья, ящики из-под мыла, перевернутые бочонки, ораторы и просто любители поговорить, поострить, обращались к этой веселой, шумной толпе с речами. Религиозные проповедники взывали к совести слушателей, укоряя за ослабление веры, анархисты поносили власть, которая воплощает насилие, сердобольные защитники животных призывали жалеть бессловесные божьи создания, а крикливые чернорубашечники требовали переловить и повесить на фонарных столбах «красных» — коммунистов и «розовых» — лейбористов. Рыжий, веснушчатый ирландец проклинал англичан, захвативших когда-то северные районы Ирландии и до сих пор не желавших вернуть их ирландцам. Пацифисты окружили усталого, красного от напряжения оратора изгородью белых плакатов с надписью: «Мир любой ценой!» Высокий, худой мужчина, запрокинув голову с длинными седыми волосами, истошно предрекал близкий конец света.
Добродушно посмеиваясь, люди переходили от одного оратора к другому, задерживаясь на короткое время, иногда выкрикивали вопросы, бросали реплики, вступали в спор.
— Поразительно! — воскликнула, прислушиваясь к странным речам ораторов, Елена. — Что это: базар — не базар, митинг — не митинг?
— Это наша демократия в действии, — заметил Хэмпсон, усмехаясь. — Знаменитый «спикерс корнер» — «угол оратора». Здесь каждый может сказать все, что ему захочется. Притащи ящик, взберись на него — и ты уже оратор, неси всякую чушь, что взбредет в голову. Лишь не порочь королевскую семью.
— И есть польза?
— Да ровным счетом никакой, — ответил Хэмпсон. — Зато шума об этом «уголке оратора» — на весь мир: видите, свобода слова, свобода собраний! В какой стране встретите подобное?
Елена засмеялась.
— Демократия на заасфальтированном пятачке? Просто и дешево!
— Весьма! — подхватил Антон, восхищаясь точностью ее оценки. — Странная демократия.
— Она считается старейшей в мире, — напомнил Хэмпсон.
Елена вздохнула и почему-то насупилась, отвернувшись от шумливых ораторов и их добродушных слушателей. Она и ее спутники снова пересекли просторную лужайку, на которой сидели, лежали, играли, гуляли лондонцы, и вновь вышли к серповидному озеру. Обогнули его с другой стороны, пересекли дорогу и добрались до беседки, где встретились два часа назад. Хэмпсон попросил у Елены разрешения проводить ее до дому, она охотно согласилась, и Антон, поняв, что им хочется остаться вдвоем, пожелал всего хорошего и отправился в свой отель.