Пегги, поняв по их насупленным лицам, что между ними что-то произошло, посмотрела на Антона с растерянной и виноватой улыбкой. Он поклонился ей.
— До свидания, мисс Леннокс.
— До свидания, мистер… Энтони. Надеюсь, мы еще встретимся. Мне очень нужно поговорить с вами.
Глава седьмая
В вестибюле полпредства, куда Антон зашел по пути в отель, царило необычайное оживление. Сгрудившись у стола привратника, люди рассматривали что-то с возбужденным любопытством и, перебивая друг друга, выкрикивали:
— Это мне! А это мне!
Увидев зажатые в руках конверты, Антон догадался, что пришла почта. Он также протиснулся к столу и начал торопливо перебирать ворох писем, выхватывая и засовывая в карман свои, с потрясающе коротким адресом: «Лондон. А. В. Карзанову». Хотя он спрятал уже четыре письма, продолжал перебирать конверты, страстно желая найти пятое, но для него самое первое, самое главное, с таким знакомым четким, заваливающимся немного влево почерком. Его не было, и Антон отодвинулся от стола, огорченно и подавленно думая о том, почему же Катя не написала ему: забыла, заболела, поленилась или просто не захотела? Он уже собрался уходить, когда Сомов, появившись из сумрака холла, окликнул его.
— Впопыхах прихватил и ваше письмо, — сказал он виновато, — извините великодушно!
— Пожалуйста! — обрадованно воскликнул Антон, сердцем почувствовав, что это именно то самое письмо, которое он ждал, о котором думал.
Он поспешил в отель. Войдя в свою комнату, Антон зажег свет и разложил письма на столе. На одном конверте он узнал почерк брата Петра, на другом — Ефима Цуканова, адрес третьего письма был написан незнакомой рукой, а четвертого — на машинке. Но Антон первым открыл письмо Кати. Оно было коротким и взволнованным, как крик.
«Антон, что же это такое? Почти месяц, а от тебя ни слова, ни весточки. Все получают, от всех приходят письма, только мне ничего. Что с тобой? Почему молчишь? Не хочешь писать? Тогда напиши хоть об этом. По крайней мере, я не буду мучиться, думая дни и ночи, не случилось ли чего-нибудь с тобой. Иногда в голову лезут такие страшные мысли, что хоть бейся о стену, криком кричи. А посоветоваться, поговорить не с кем. Нет ни папы, ни Игоря. А Юлия только злорадствует, говорит, что ты поступаешь по пословице: с глаз долой — из сердца вон, — и советует так же поступить и мне. И ставит в пример Игоря: из Берлина написал, из Женевы — с каждой почтой. Даже ее племянница Елена сумела написать матери два письма — из Берлина и Женевы, причем в одном намекнула, что по пути в Берлин ты много помогал ей, потому что увлекся ею. Я знаю, Елена всегда переоценивала себя, но все же меня этот намек разозлил и обидел. Разозлил тем, что Елена по-своему истолковала твою помощь, в которой ты, наверно, не мог ей отказать, а обидел тем, что ты нашел время и возможность помогать ей, но не нашел ни времени, ни возможности написать мне хотя бы несколько слов. Этого я не понимаю.
Ну ладно, я опять начинаю злиться. Лучше поставить точку, чтобы не сказать лишнего, о чем потом придется жалеть. Буду ждать твоего ответа. Не получу — не стану больше беспокоить.
Антон едва не застонал, кончив читать: куда пропадают его письма? Он написал Кате большое письмо из Берлина, а после поездки в Нюрнберг другое, покороче. И из Лондона написал.
Антон не понимал, не мог понять, почему письма Игоря Ватуева, Елены, других доходили до адресатов, а его нет. Он даже подумал: а не причастна ли к этому злорадствующая Юлия Викторовна? Но тут же отбросил глупое подозрение. Продолжая недоумевать, Антон отложил листок с сердитым и обиженным посланием Кати и вскрыл письмо Петра.
Оно начиналось с обычного «спешу сообщить» и перечисления родных и близких, которые «тоже живы и здоровы», насколько это известно автору по письмам из дому.
«В моей жизни, — писал Петр, покончив с семейными и деревенскими новостями, — пока больших перемен не произошло. Как и все, живу ожиданием больших событий. Ныне запрещены не только отпуска, но и отлучки из расположения частей, и мы, можно сказать, с минуты на минуту ждем приказа либо погрузиться в эшелоны для переброски в южном направлении, либо продвинуться вперед. Недавно получили пополнение, и должен тебе сказать, хорошее пополнение. Когда-то мы начинали подготовку призванных в армию с обучения грамоте, а теперь в моем подчинении оказалось человек двадцать со средним образованием, человек тридцать с семилетним и остальные — не ниже четырех классов. Раньше некоторые из призывников на простой грузовик смотрели как на диковинку, а теперь сразу садятся за руль да так мчатся, что завидно становится: как же это я не догадался научиться управлять машиной или трактором? Народ, в общем, смышленый, на лету схватывает то, что нужно, и Яков Гурьев — он теперь со мной — говорит, что с такими парнями воевать можно.