Жалко, что дружок мой Тербунин — помнишь, в вагоне встречались? — уже не с нами: его откомандировали в Москву не то учиться, не то работать. Полкового комиссара, приехавшего из Москвы, особенно заинтересовало, что Тербунин отлично владеет немецким языком. Он намекнул, что тому, по всей вероятности, придется заниматься не польской армией, а вермахтом. Тербунина это обрадовало, и он сказал мне с обычной своей усмешкой, что охота на медведя, конечно, опаснее, чем на волка, зато медвежья шкура и размером побольше и подороже.
Не знаю, удастся ли еще написать тебе, откуда и когда. Пока никто не может сказать, где мы будем через неделю, две, три и что будет с каждым из нас. В душе верим, что будем живы, — ведь каждый надеется на лучшее. Но кто знает, что случится на самом деле. Все же я не говорю: прощай, а только — до свидания.
Антон заволновался: действительно, никто не знает, что случится со всеми через неделю, две, три. Может быть, Петр и его друзья — командиры, солдаты — сразу окажутся под смертоносным огнем. Сердце Антона сжалось от боли, когда он вдруг вспомнил маленький белый вокзал далекой белорусской станции, освещенный утренним солнцем, и на его фоне двух молодых военных, стройных в своих длинных гимнастерках, перетянутых ремнями. Один из них — коротконосый, веснушчатый — выглядел совсем мальчишкой, он не сводил опечаленных глаз с окна, за которым стоял Антон, — брат прощался с братом.
Потом Антон открыл письмо Ефима Цуканова и сразу посмотрел, откуда оно. Письмо было помечено Москвой, и Антон, облегченно вздохнув, начал читать.
«Антон, дружище, представилась еще одна возможность написать тебе. События развиваются так стремительно, что по вечерам иногда даже удивляешься: неужели прошел всего один день? Хотя война была в какой-то мере частью нашей жизни уже долгое время и немало молодых людей отправилось в Испанию, чтобы сложить там свои головы, она все же была далеко от нас. Теперь она придвинулась вплотную, уже многие семьи почувствовали это, проводив в армию своих близких. Особенно почувствовал это я, которому вдруг пришлось заниматься военными делами с самого раннего утра до позднего вечера. Мои новые знакомые — я не могу еще назвать их друзьями — говорят, что дружба военных куется только в огне боев — люди, преданные Родине, партии, настоящие самоотверженные и выносливые труженики в полном смысле этого слова. Большинство тех, с кем я встретился, понимает, что война — это тяжкое дело, ожидают, что война против нацистской Германии будет трудной, длительной и разрушительной, и готовятся к ней с суровой решимостью, как к неизбежности. Однако нашлись и такие, которые считают, что война с нацистами будет короткой, легкой и что она даже желательна — чем, мол, скорее, тем лучше. Тот самый комкор, командующий лишь телефонами на своем большом столе (я уже писал тебе о нем), сказал на очередном собрании, что Гитлер не может положиться ни на свой тыл — народ против него, ни на армию. По его словам, верхушка армии недовольна Гитлером и при первой возможности, которую может предоставить ей война, выступит против него. Он уверяет, что только одна пятая всего офицерского корпуса верит в победу вермахта, если Германии придется воевать с Чехословакией, Советским Союзом и Францией одновременно. К тому же германской армии не хватает 48 тысяч офицеров и унтер-офицеров и 18 дивизий не обеспечены даже средним комсоставом.
Рядом со мной оказался Тербунин, молодой командир с одной, как и у меня, шпалой, с ним мы познакомились перед началом собрания. Сначала он прямо-таки пожирал глазами комкора: впервые видел на таком близком расстоянии столь высокое по званию начальство, — потом стал с сомнением и укоризной покачивать своей начавшей рано лысеть головой. «Как это они узнали, что верхушка армии недовольна Гитлером? — прошептал он, обращаясь ко мне. — Можно узнать, что недоволен один генерал, другой, может быть, даже пять, десять, но не вся верхушка. И потом: как узнали, что только одна пятая офицерского корпуса верит в свою победу? Опросили каждого офицера, верит он в победу или не верит?» — «Узнали как-нибудь, — сказал я ему. — Наши разведчики раздобыли данные, наверно». — «Разведчики к таким растяжимым понятиям, как верхушка, не прибегают, — возразил Тербунин. — Данных о том, какой процент офицеров верит в победу, а какой — не верит, разведчики тоже достать не могли: таких опросов ни одна армия не проводит». — «Но не взял же комкор все это с потолка», — недовольно заметил я; своими сомнениями Тербунин испортил радужную картину, которая понравилась и мне. «Нет, зачем же с потолка? Это заимствовано из иностранных газет, а им нравится рисовать такие картины». — «А зачем?» — «Наверно, затем, чтобы поднять дух противников Гитлера внутри Германии и за ее пределами». — «Разве это плохо?» — «Конечно, неплохо, — согласился Тербунин. — Для пропаганды». И почти тут же добавил: «Но не для командного состава наших Вооруженных Сил. Мы должны знать противника таким, каким он есть, потому что, если дело дойдет до войны, сражаться нам придется не с картинкой, нарисованной фантазией, а с большой, хорошо подготовленной и дисциплинированной армией, вооруженной современной техникой».