Сразу же после ужина Елена пожелала остаться одна, но, простившись с Антоном у двери в свою комнату, почти тут же выскочила в коридор с восторженным криком:
— Оно пришло! Пришло под самые окна!
— Кто? — удивился Антон, еще не успевший открыть свою дверь.
— Да море же! Море! — радостно воскликнула Елена. — Оно плещется под самыми окнами.
Она схватила Антона за руку и потащила в свою комнату, Антон подошел к распахнутому окну и едва не отпрянул назад: огромное черное море швыряло крутые волны в каменный парапет берега. Гранитный барьер отражал их, заставляя отваливаться и падать назад в море, бросавшее волны вновь и вновь, и только белые космы пены перелетали через барьер и звучно шлепались на каменные плиты «променада», проложенного между берегом и домами. Засветившись под высокими фонарями необыкновенной белизной, они тут же исчезали, оставляя после себя лужи.
— Да, море вернулось, — произнес Антон. — Теперь оно несколько часов будет биться о берег, а потом опять убежит от него.
— Пойдем посмотрим, — попросила Елена.
— Можем и пойти, — отозвался он не очень охотно.
— Но только скорее! — поторопила она. — Ну, скорее же!
Они вышли на «променад». На улице, было сыро, ветрено, гирлянды фонарей, свисавших с высоких столбов, как большие ландыши, покачивались, и светлые круги постоянно двигались, и вместе с ними будто покачивалось и двигалось все: и стены отелей, и каменные плиты под ногами. Елене захотелось подойти к морю поближе, но волна, ударившись в гранитную стенку и взвившись высоко, бросила на них пригоршни соленых брызг, обдав с головы до ног. Они отскочили и засмеялись. Однако Елена, едва отряхнувшись, снова потянула Антона к парапету, и новая волна еще раз умыла их соленой водой. После этого они стали держаться подальше, зачарованно наблюдая, как лохматые спины волн взлетали, чтобы засветиться на мгновение под фонарями, и падали в бурную черноту по ту сторону гранитной стенки.
Вдоль высоких, беспрерывно тянувшихся домов — это были отели, опустевшие после окончания курортного сезона, — Антон и Елена прошли не менее двух километров, пока не кончилась гранитная стенка. Берег загибал тут в море и скрывался во тьме, и лишь белая кромка прибоя, едва видневшаяся в темноте, обозначала границу между сушей и морем.
— Еще девчонкой, — заговорила Елена, глядя в море, — я с мамой почти каждый год ездила на юг и в ветреные дни целыми часами сидела на берегу и смотрела, как набегают волны. Спокойное море было скучным, как спящий человек, и я уходила в горы. Они волновали меня, приводили в восторг.
Антон посмотрел на нее сбоку. Капюшон плаща, наброшенный на голову, скрывал ее глаза, и Антон видел лишь прямой, с маленькой горбинкой нос и красивые полные губы, искривленные печальной улыбкой.
— Чем же они тебя волновали?
— Своей необычностью. Тем, чего под Москвой и вообще на равнине не увидишь.
— Ты, кажется, любишь все необычное?
Она коротко взглянула на Антона.
— А кто этого не любит?
— Да, конечно, всем хочется необычного, — согласился он. — Хотя, конечно, не сверхнеобычного. Крайности ведь тоже пугают или отталкивают.
— Нет, я всегда хотела именно сверхнеобычного, — сказала она, продолжая глядеть в море. — И только сверхнеобычного. И вопреки уверениям моей матери и Юлии я никогда не соглашалась с тем, что лучше синица в руки, чем журавль в небе. И когда мать назвала Володю Пятова, который предложил мне руку и сердце, синицей, которая лучше недосягаемого журавля, я возмутилась, разругалась с мамой, потом с Володей, и мы разошлись.
— А с Володей-то из-за чего? — удивленно воскликнул Антон.
Случайно проговорившись, Елена выдала тайну странных отношений между нею и Володей, которая озадачивала Антона.
— Когда он пожелал узнать, из-за чего я поссорилась с мамой, и я ему ответила, он только усмехнулся: «Синица, так синица, я в журавли не рвусь».
— И из-за этого у вас все расстроилось?
— Нет, с этого началось, — тихо проговорила она. — Сперва я возмутилась тем, что он соглашается быть синицей, а потом просто вознегодовала, когда Володя не приехал к нам на дачу в день моего рождения, хотя я ждала его с утра и до самой ночи. Наутро я послала ему письмо, что не желаю его больше знать и прошу меня своими извинениями или объяснениями не беспокоить. Лишь год спустя, после того как он уехал в Германию, я узнала от Игоря Ватуева, что Володя не мог приехать ко мне: ему дали важное и срочное задание, с которым он справился лишь к двум часам ночи.