— Ну как, освоились с Лондоном?
— Я пока еще мало что видел, чтобы ответить утвердительно, — заметил Антон.
— Да, чтобы оценить Лондон, как он того заслуживает, его надо знать, — сказал Хэмпсон с гордостью.
— Ну что ж, за Лондон, который надо знать, чтобы оценить по заслугам! — произнес Антон, поднимая наполненный красным вином бокал. — И за лондонцев!
Подгоняемый нетерпением, Антон сказал, что очень рад встретиться с Хэмпсоном снова, и спросил, как прошло путешествие в Берлин и обратно.
— Сам полет был действительно утомителен и скучен, — ответил Хэмпсон, вспомнив разговор по телефону. — Все время, пока летели туда, сэр Вильсон заучивал текст предупреждения, которое должен был передать Гитлеру, а на обратном пути либо сердито молчал, переживая разговор с Гитлером, либо бормотал с недоумением и укором: «Личность сильная. Но до чего же плохо воспитан! Поразительно плохо!»
— Мистер Вильсон считает Гитлера сильной личностью?
— Не он один такого мнения, — отозвался Хэмпсон с горькой усмешкой. — Посол Гендерсон считает Гитлера не только сильной личностью, но и великим человеком, который спас от анархии Германию и призван спасти от нее Европу, а может быть, и весь мир. Так же думает и мой нынешний босс Алек Дугдэйл, а личные секретари, как известно, выражают мнения своих шефов с такой же точностью, с какой зеркало отражает тех, кто смотрится в него.
— Мистер Чемберлен разделяет мнение посла о Гитлере? — осторожно спросил Антон.
— Трудно сказать, кто чье мнение разделяет, — ответил Хэмпсон, — премьер-министр мнение посла или наоборот.
— Вы обиделись однажды, когда я сказал, что дипломаты в Берлине считают вашего посла нацистом по убеждению, — напомнил Антон.
— Сейчас бы я не обиделся, — отозвался Хэмпсон и, помолчав немного, добавил с осуждающей усмешкой: — Впрочем, я не обиделся бы и после поездки в Нюрнберг.
— Там случилось что-нибудь особенное?
— У меня открылись глаза.
— В отношении нацистов?
— Это само собой. Об их силе и ненависти мы еще там, в Нюрнберге, говорили. Помните, во время факельного шествия?
— Да, такое не забудешь…
— У меня открылись глаза в отношении человека, которому я служил, — продолжал Хэмпсон, и в его голосе зазвучали жесткие нотки.
Налив в оба бокала вина, Хэмпсон отпил из своего, не чокаясь с Антоном, и, облокотившись о столик, рассказал, что в один из тех нюрнбергских вечеров Гиммлер пригласил Гендерсона быть почетным гостем у эсэсовцев, и, к удивлению Хэмпсона и Рэдфорда, тот согласился. В огромном зале пивной, где собрались чернорубашечники, посол сидел за главным столом между Гиммлером и его главным помощником Гейдрихом, несколько раз вставал, чтобы провозгласить тост «За мужественных и сильных людей, утвердивших новый порядок в Германии и несущих его Европе!», «За людей, у которых черная форма, но светлые, возвышенные души!». (Это у палачей-то и погромщиков «светлые, возвышенные души»!) Налившиеся пивом, краснорожие громилы, поднимая над головой пивные кружки, орали: «Хайль Гитлер! Хайль Гиммлер! Хайль Гендерсон!» Хэмпсон сгорал от стыда, сидя за одним столом с эсэсовцами. Соседи, узнав, что он личный секретарь посла, выпили за Хэмпсона и восторженно уверяли, что «лучшего посла, чем герр Гендерсон, нет не только в Берлине, но и ни в какой другой столице мира».
После этого долгого и шумного вечера, проведенного с эсэсовцами, Хэмпсон перестал возмущаться и негодовать, когда слышал едкие намеки на то, что Гендерсон не посол Британии при Гитлере, а посол Гитлера при английском короле. И последняя поездка в Берлин вместе с Вильсоном убедила его, что в этих намеках — большая доля правды.
Антон выжидательно молчал, не решаясь спросить, что случилось во время этой поездки. Допив свой бокал, Хэмпсон наполнил его снова и отодвинул на середину стола. Саркастически усмехаясь, он рассказал о том, как Вильсон, посол и он, Хэмпсон, которому поручили нести чемоданчик, специально сделанный для особо важных правительственных бумаг, явились в огромный кабинет Гитлера и тот, разыгрывая радушие, посадил посланца премьер-министра рядом с собой на диван, временами доверительно прикасаясь кончиками пальцев к его колену. Но едва Вильсон передал письмо чехословацкого правительства, в котором отвергались немецкие требования, предъявленные Чемберлену в Годесберге, Гитлер с легкостью опытного артиста перешел от радушия к бешенству. «Все! Все! — закричал он, не позволив переводчику дочитать письмо до конца. — Это все решает! Теперь я раздавлю этих чехов! Раздавлю!» Он вскочил с дивана и, выкрикивая что-то нечленораздельное и размахивая руками, пошел к дальней двери, Гендерсон, не осмелившийся сесть в присутствии Гитлера, бросился за ним. «Ваше превосходительство! Подождите, ваше превосходительство! Уверяю вас, ваше превосходительство, — выкрикивал посол, — мое правительство вовсе не принимает и не одобряет чехословацкого отказа! Сэру Вильсону поручено устроить встречу между чешскими и германскими представителями и, если вам будет угодно, с участием представителя британского правительства». Остановившись, Гитлер выкрикнул: «Я не хочу встречаться с чехами! Не хочу разговаривать с ними!» — «Но там же будет представитель Британии, ваше превосходительство», — поспешил вставить Гендерсон. «Да плевать мне на британского представителя! — заорал Гитлер, распаляясь еще больше. — Старая дерьмовая собака, должно быть, взбесилась, если думает, что может удержать меня такими штучками!» Бледный, сразу вспотевший, Вильсон поднялся с дивана и трясущимися губами едва слышно пролепетал: «Если господин Гитлер, говоря о старой дерьмовой собаке, имеет в виду премьер-министра Великобритании, то я могу заверить вас, что он… он… он не взбесился, он… он хочет только сохранения мира». Гитлер взглянул на Вильсона уничтожающе и сказал Риббентропу, вытянувшемуся рядом, как солдат перед генералом: «Мнение задолизов премьера меня не интересует». Риббентроп улыбнулся, одобряя острое словцо, сделал шажок поближе к Гитлеру и что-то зашептал ему. Тот слушал, постепенно успокаиваясь и распуская жесткие складки на лице. «Хорошо, хорошо, — сказал он своему министру нетерпеливо. — Если они хотят встречи, мы согласимся на нее, но при условии: мой меморандум, который я передал старику в Годесберге, принимается безоговорочно, и так же безоговорочно принимается и первое октября, как срок, когда условия меморандума должны быть выполнены».