— Полковник Линдберг, — донесся до Антона знакомый резкий голос. Обернувшись, он увидел Лугова-Аргуса. Тот стоял в простенке между окнами, повернувшись лицом к столу с розами. — Полковник Линдберг, некоторые из ваших слушателей были в Испании и наблюдали схватки немецких и русских самолетов над Мадридом. Мы, конечно, не специалисты в авиационном деле, но у нас сложилось впечатление, что русские самолеты не уступают немецким ни в скорости, ни в вооружении. Кто же ошибается: мы, видевшие воздушные бои, или вы?
Растерянность и смятение плескались в глазах Линдберга, тонкие пальцы — пальцы канцеляриста, а не летчика-механика, кем он был до своего знаменитого полета через океан, — ожесточенно комкали записи.
— Видите ли, — начал он, избегая смотреть в зал, — русские всегда отличались храбростью, и отдельные летчики, которых вы видели в Испании, могли показать в воздухе, что их машины не уступают немецким.
— Это были не отдельные машины, полковник, а целые эскадрильи, — возразил Лугов-Аргус.
Линдберг снова вопросительно взглянул на посла, будто ждал подсказки. Но помощь ему пришла из зала. Поднявшись из-за столика, Уоррингтон — высокий, костлявый, надменный — спросил, может ли полковник поделиться своим мнением о русской авиации вообще, особенно, после недавней «чистки».
— Да-да, конечно, — поспешно согласился Линдберг, разгладил обеими ладонями смятые записи, перелистал их раз, потом другой и, наконец, найдя то, что искал, поднял голову. — Русская авиация, я имею в виду военную авиацию, подорвана недавней «чисткой». Сами по себе самолеты — даже отличные самолеты — ничто, если на них некому летать. Фактически мощные силы прикованы к земле.
— Полковник Линдберг! — укоризненно воскликнул Барнетт. — Я не понимаю вас. Вы говорите, что присутствовали на воздушном параде, и в то же время утверждаете, что советские воздушные силы прикованы к земле. Кто же участвовал в параде?
— В параде участвовали десятки или сотни самолетов, — пробормотал Линдберг, по-прежнему избегая смотреть на людей, обращавшихся к нему. — А в русской авиации тысячи самолетов. На этих самолетах некому летать, их некому ремонтировать, авиационной службой некому управлять. Вы знаете, — он остановился и понизил голос, будто делился секретом, — вы знаете, в Москве мне, американцу, предложили пост начальника всей советской гражданской авиации.
Гул удивления прокатился по залу. Линдберг выпрямился, поправил галстук, и на его худом лице заиграла блудливая улыбка. — Да-да, пост главного начальника всей авиации. — Он понаслаждался впечатлением, которое произвел на собравшихся, потом, спрятав улыбку, сказал: — Но я отверг предложение. Отверг. Потому что Советские Воздушные Силы находятся ныне в состоянии хаоса.
Антона подмывало подняться и спросить, где и у кого получил Линдберг свои сведения о советской авиации. Он, однако, сдерживался, не желая привлекать к себе внимание собравшихся. Но после наглого хвастовства Линдберга Антона взорвало, и он, вспомнив напутственные слова Щавелева: «В любом месте и в любое время ты обязан защищать свою страну, свою партию делом или словом, не ожидая приказа, совета или разрешения», вскочил и выкрикнул:
— Полковник Линдберг! Вы читали Гоголя?
Линдберг посмотрел в зал удивленно и испуганно.
— Гогол? — переспросил он. — Кто есть Гогол?
— Гоголь — известный русский писатель, — ответил Антон. — Классик. Автор «Мертвых душ» и «Ревизора».
Линдберг отрицательно покачал головой.
— Я не знаю Гогол. Я не читал Гогол.
— Он не читал ни Диккенса, ни Марка Твена, ни Гёте, ни Флобера, — подхватил Бест вполголоса. — Он давно хвастает, что не читает ни книг, ни газет.
— У Гоголя в «Ревизоре» есть тип по имени Хлестаков, — пояснил Антон, обращаясь к Линдбергу. — Этот Хлестаков — мелкий, ничтожный чиновник, картежник и враль — хвастался перед провинциальными дураками, что однажды его даже пригласили управлять департаментом. Вы ведете себя как Хлестаков, но ведь слушающие вас не провинциальные дураки.
В зале раздался смех. Поглядев на смеющихся соседей, Антон — ему было совсем не до смеха — повернулся спиной к столу с розами и, показав через плечо на Линдберга, громко сказал: