Чемберлен снял пенсне и снова подставил свое бледно-желтое, теперь преобразившееся лицо свету, лившемуся сверху. Страдальческие морщины у рта исчезли, печальные совиные глаза засветились радостью, и даже седые волосы вздыбились хохолком, точно гребешок петуха.
— Я хочу сказать еще кое-что, — проговорил он, будто продолжая прерванную речь: его голос вдруг зазвучал уверенно, молодо, даже весело. — В ответ на мое обращение герр Гитлер только что сообщил, что приглашает меня встретиться с ним завтра утром в Мюнхене (аплодисменты, начавшись на правой стороне, захватили и другие скамьи). Он пригласил также синьора Муссолини и мосье Даладье. Синьор Муссолини принял приглашение, и нет сомнения, что мосье Даладье сделает то же самое. Нет нужды говорить, каким будет мой ответ…
Толстый мужчина, сидевший в третьем ряду за спинами министров, вскочил и заорал:
— Благодарение богу за нашего премьер-министра! Благодарение богу!
За ним стали вскакивать и выкрикивать хвалу Чемберлену его соседи, и вскоре почти вся палата, топчась на месте, орала, аплодировала, размахивала тоненькими брошюрками — повесткой дня. Ликование перекинулось на галереи, где всегда сдержанные пэры сейчас стучали ногами в деревянный настил, словно пьяные извозчики, а сиятельные дамы визжали от восторга. Даже иностранные послы и посланники, делавшие обычно вид, что все, что говорится и совершается здесь, их не касается, теперь в упоении выкрикивали что-то. Зажав руки между коленями и опустив голову, молча сидел среди них Андрей Петрович. Не были захвачены массовой истерией корреспонденты, торопливо записывавшие «исторический момент», да несколько депутатов демонстрировали недовольство премьер-министром. В одном из сидевших со сложенными на груди руками Антон узнал Макхэя, в другом — Барнетта, в третьем — Мэйсона. Соседи набросились на Мэйсона, пытаясь силою поставить его на ноги, но тот плюхался на скамью, как только подхватывавшие руки отпускали его.
Ликующий Чемберлен — час чужой трагедии был для него часом триумфа, о котором мечтали, но которого не достигли ни отец Джозеф, ни брат Остин, — поднял руку, призывая к вниманию. Когда палата и галереи успокоились, он торжествующе, хотя и по-прежнему визгливо, закончил:
— Я вижу, здесь почти все почувствовали радостное удовлетворение, что кризис отсрочен и снова появилась возможность путем обсуждения и доброй воли найти очень близкое решение проблемы. Больше я ничего не могу сказать. Я надеюсь, что палата общин теперь позволит мне сделать эту последнюю попытку…
Лидер лейбористов, маленький, сутулый, сильно полысевший Эттли, сидевший по другую сторону стола, поднялся со скамьи и коротко объявил, что каждый член палаты будет приветствовать заявление мистера Чемберлена о том, что в этот последний час появилась новая возможность предотвратить войну.
— Я уверен, — сказал Эттли, оглядываясь на скамьи лейбористов, — что каждый член палаты согласится предоставить премьеру все возможности сделать этот новый шаг.
Лидер либералов Синклер, сменивший Эттли у ящика, предложил прервать прения, а пацифист Лэнсбери со слезами на глазах пожелал Чемберлену счастливого пути и успеха. Только Макхэй, получив слово последним, сердито прокричал со своего места, что протестует против новой позорной попытки ублажить ненасытный аппетит Гитлера за счет Чехословакии.
— Новая сделка с Гитлером, — выкрикнул он, — не прибавит Англии ни славы, ни чести!
С правой стороны понеслись громкие крики: «Позор вам! Позор!»
Вновь хлынула волна восторженных восклицаний и аплодисментов, когда к столу подошел низкорослый, плотный, широкогрудый и плечистый человек. Его красное круглое лицо с коротким носом лоснилось от удовольствия. Склонив большую лысую голову, он пожал Чемберлену руку.
— Уинстон Черчилль. — Фокс показал глазами на толстяка.
— Но он же, как я слышал, противник сговора с Гитлером.
— В английской политике всякое возможно…
Палата прервала заседание, чтобы дать время премьеру подготовиться к завтрашней встрече в Мюнхене. Антон взял Фокса под руку.
— Что вы думаете об этом?
Англичанин привычно поправил очки и молча вздохнул.