— Мобилизовал и Шекспира, чтобы оправдать свое желание договориться с Гитлером, — усмехнулся Антон и спросил, есть ли новости из Мюнхена.
Фокс снова откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.
— Пока никаких! — бросил он, отрываясь от созерцания дымного потолка. — Если не считать того, что штурмовики, доставленные в грузовиках на аэродром, на котором мы с вами были около двух недель назад, встретили нашего премьера дружным ревом: «Хайль Чемберлен!» И по улицам Мюнхена он проехал в стиле, присущем фюреру и дуче, — стоя в машине и вскинув руку вверх в нацистском салюте.
Официант, подошедший к ним, попросил Фокса к телефону. Антон поднялся вместе с Фоксом и, протягивая на прощание руку, сказал:
— До свидания, Эрик. Я должен идти, дела…
— О, понимаю, понимаю, — улыбнулся Фокс. — У русских дело прежде всего.
Он поспешил в глубину кафе, а Антон, лавируя между столиками, направился к выходу. Приблизившись к стойке, он увидел Лугова-Аргуса. Тот стоял, засунув обе руки в карманы брюк, и мрачно смотрел на большой стакан виски, поставленный перед ним барменом. Немного обрюзгшее, но еще красивое лицо Лугова-Аргуса было красно, глаза казались воспаленными, как у человека, пьющего запоем, и Антон, не желая встречаться с ним, попытался проскользнуть мимо. Но Лугов-Аргус заметил его и, опершись спиной о стойку, протянул руку, закрывая Антону проход.
— А, мистер Карзанов! — провозгласил он и по-английски продолжил: — Рад встретиться с вами опять! Как поживаете?
— Прекрасно, — так же по-английски ответил Антон. — А как вы?
— Как утопленник, — сказал Лугов-Аргус, переходя на русский. — Давайте выпьем!
— Спасибо, — также по-русски поблагодарил Антон, — я уже выпил.
Англичанин, услышав такой ответ, принял бы отказ как должное, но Лугов-Аргус, даже прожив за границей почти двадцать лет, оставался русским, он должен был непременно заставить выпить и другого, если пил сам. Лугов-Аргус схватил Антона за плечи и насильно подвинул к стойке, скомандовав бармену:
— Шотландского! Двойную порцию! — Лишь после этого он повернулся к Антону вполоборота, спросив: — Вам с водой? Или без? — И, не дожидаясь ответа, признался: — Сегодня я пью виски без воды.
Он принял из рук бармена стакан виски, разбавленного водой, и подал Антону.
— Пейте, Карзанов! Русские пьют, как говаривали в старину, часто от радости, но от горя — вдвое.
— А у вас горе?
— И у вас тоже, — ответил Антону Лугов-Аргус. — И у вас тоже. Обвели нас англичашки вокруг пальца!.. Обманули, оставили в дураках!
— О чем вы говорите?
Лугов-Аргус сделал плавный жест рукой снизу вверх, изображая полет.
— Три дня назад Москву заставили объявить на весь мир, что она готова к совместным действиям с Англией и Францией против Германии, а сейчас Чемберлен и Даладье сидят за одним столом с Гитлером и, наверно, посмеиваются над русскими… да и над американцами. Рузвельт ведь тоже предлагал если не совместные действия, то совместные обсуждения. Россию и Америку послали ко всем чертям!..
— Пока еще неизвестно, что решат в Мюнхене, — заметил Антон.
— Кому неизвестно, а кое-кому известно! — с апломбом объявил Лугов-Аргус. Он отпил из стакана, провел языком по ярко-красным губам, угрюмо добавил: — Мне многое известно. — Лугов-Аргус вглядывался в лицо Антона с пьяной цепкостью. — Мне известно, например, что Гораций Вильсон, который утром улетел в Мюнхен в качестве главного советника премьера, известил Троттера, что Лондон готов полностью принять и поддержать требования Гитлера к Чехословакии, и советовал не обращать внимания на то, что будут говорить французы.
— Троттер — это советник германского посольства? — захотел уточнить Антон.
— Не только советник, но и личный представитель Гиммлера, — пояснил Лугов-Аргус, многозначительно подняв указательный палец. — Фигура более крупная, чем посол.
— И Вильсон поддерживает с ним контакт и выдает ему секреты правительства? — с сомнением переспросил Антон. — Но это может делать только немецкий агент.
— А он и есть немецкий агент, — произнес, понизив голос, Лугов-Аргус. — Анна — помните, подходила к нам прошлый раз? — намекнула мне, что в немецком посольстве на Вильсона смотрят как на своего человека.