Письма от Кати, судя по почеркам на конвертах, не было, и первым Антон вскрыл письмо Ефима Цуканова, он был ближе к Кате, мог встретить ее, поговорить с ней…
«Дружище Антон! Завтра или послезавтра нас отправят из Москвы, и я обошел перед отъездом всех родных и близких, чтобы проститься. Кто знает, когда еще придется свидеться? Побывал на факультете, заглянул к декану: по-прежнему сидит Быстровский в своем большом кресле и философствует о сложности нынешнего времени. Спрашивал о тебе, о твоих успехах. И высказал убеждение, что дипломатия не твоя стихия. Прямолинеен, мол, ваш дружок, не только в словах, но и в мыслях. Нет у него эластичности, как у некоторых других, имея в виду Игоря Ватуева. По словам Быстровского, Игорь окончательно покорил Юлию Викторовну, прислав ей из Женевы простенький, но очень красивый деревянный ларец с шоколадными конфетами. Она уже величает Игоря будущим зятем.
Совершенно неожиданно встретился с Федором Бахчиным, приехавшим в Москву на совещание. Перед поездкой он побывал в Большанке, виделся с твоими. Родители и братья твои живы и здоровы. Федор настроен хорошо: урожай вырастили богатый, хотя убрать все вовремя не удалось — немало молодых колхозников призвали в армию, да и машины забрали, а без машин при нынешнем безлошадье хлеб далеко не увезешь. Ожидание войны, как видишь, сказалось и на наших деревнях. На мой вопрос, не собирается ли Федор воспользоваться пребыванием в Москве, чтобы поговорить в Тимирязевке об аспирантуре, тот отмахнулся: «Сейчас не до аспирантуры! Работать надо».
Приехал он в Москву с женой: она побывала у Дубравиных и осталась недовольна и Юлией Викторовной, и Катей, и сказала, что любой другой на твоем месте не оставил бы свою невесту с этой, как она выразилась, «изысканной паразиткой».
Антон прервал чтение, подумав, до чего же точно определила Сима Бахчина сущность Юлии Викторовны.
«В последние дни, — читал дальше Антон, — мы часто встречались с Тербуниным, говорили о разных делах, включая, конечно, обстановку в Европе, а вчера вспомнили о тебе. Он показал мне сообщение в газете о том, что наше правительство приветствует готовность Англии действовать в случае германского нападения на Чехословакию вместе с нами и французами, и предположил: «А не результат ли это стараний вашего друга и моего знакомого Антона Карзанова?» Я пообещал спросить тебя, так ли это. Впрочем, я согласился с Тербуниным, что перед лицом обнаглевшего Гитлера у нас и у англичан нет иного выхода, как только действовать совместно. Надо сказать, что готовность англичан многих у нас обрадовала. Мне, например, страшно не нравятся легкомысленные разговоры о том, что мы одни, да еще малой кровью справимся с Гитлером, варшавскими полковниками и сухопутным венгерским адмиралом, вместе взятыми. Тербунин не очень высоко оценивает вермахт, правда, оговариваясь, что знает о нем еще мало, но считает, что драться нам одним и дорого и бессмысленно. На нашей стороне, конечно, чехи с их хорошо подготовленной вооруженной армией, но чехословацкая верхушка, по его словам, вряд ли захочет сражаться вместе с нами. К несчастью, мнение свое Тербунин высказал не только мне. «Бдительные» люди доложили об этом нашему комкору. И сейчас Тербунин ходит из одного кабинета в другой, доказывает, что он вовсе не хотел «сеять недоверие к союзникам»… Вот такие у нас дела.
Чертовски хотелось бы встретиться с тобой и поговорить обо всем. Ты ведь теперь много знаешь.
Обнимаю тебя.
P. S. Только что сообщили, что отправляют в Смоленск, а оттуда в Белорусский военный округ, там формируются новые пополнения».
Не сразу отложил Антон письмо Ефима: кусочки жизни, отраженные в нем, были отрывочны, и все же нетрудно было догадаться, что на Родине готовились к войне, конечно, менее шумно, чем в Англии, но широко и досконально. Намек на чехословацкую верхушку, которая не желает и, наверно, не будет драться, заставил Антона вторым открыть письмо Сашки Севрюгина из Праги. Оно начиналось жирно подчеркнутым обращением.
«Здравствуй, Антон! Вообще-то говоря, мне не следовало бы писать тебе, потому что ты не ответил на мое первое письмо, — начал Севрюгин. — Видимо, на тебя, как и на Мишку Горемыкина, влияет скверный английский климат, и ты легко забыл как своих друзей, так и обещание писать. Не вздумай ссылаться на почту: она ходит в эти тревожные недели по главным европейским столицам довольно часто, особенно пока наш нарком находится за границей. Теперь о деле.
Обстановка в Чехословакии тревожная, сложная и не очень понятная. Армия поставлена под ружье, и после мобилизации вооруженные силы приближаются к миллиону человек, что, как говорят знатоки, равно или даже превышает нынешний состав германской армии. Конечно, долгой войны с Германией Чехословакия не выдержит, но сумеет сдержать натиск до того времени, пока союзники с востока и запада двинут свои силы.