После этого нам разрешили приблизиться к входу, чтобы мы могли лицезреть «лидеров западных демократий». Однако их пришлось долго ждать. И мы, недоумевая и досадуя, пялили глаза на ярко освещенные окна личного кабинета Гитлера, где проходила встреча: хозяин оставил свой кабинет гостям. Мы обрадовались, когда свет в окнах погас, и через несколько минут увидели спускавшегося по лестнице Чемберлена. Сопровождаемый Вильсоном, послом Гендерсоном, Стрэнгом и другими более мелкими сошками, он посматривал по сторонам с заученной улыбкой и, заметив немцев, собравшихся перед «фюрерхаусом», помахал им шляпой. Немцы ответили аплодисментами, а штурмовики, только что проводившие Гитлера криками «Хайль Гитлер!», дружно рявкнули: «Хайль Чемберлен!» Морщины на худом лице английского премьера собрались и углубились: Чемберлен благодарно улыбался. Его встретили этим криком на аэродроме, затем по пути в отель, а во время обеда мюнхенцы собрались под окнами отеля и, дирижируемые переодетыми эсэсовцами, дружно выкрикивали раз за разом: «Хайль Чемберлен!» Британский премьер-министр вышел на балкон и, подражая Гитлеру, вскинул руку с вытянутой ладонью и простоял так не менее четверти часа, изредка смахивая левой рукой слезы радости, катившиеся по морщинистому лицу, и растроганно бормоча: «Они любят меня… Они, несомненно, любят меня». (Уоррингтон, стоявший за дверью на балконе, рассказал об этом Чэдуику, американец — мне.)
Журналисты, встретив Чемберлена на нижних ступеньках лестницы, окружили его. «Сэр! Почему вы задержались после ухода герра Гитлера и синьора Муссолини? — выкрикнул Чэдуик. — Несколько слов для прессы, сэр!» Чемберлен надел перчатку на руку и самодовольно усмехнулся. «Все хорошо, джентльмены! — проговорил он негромко. — Даже лучше, чем ожидалось». Он сел в открытую машину, посадил рядом с собой Вильсона и помахал рукой страже, взявшей на караул.
Две минуты спустя на ступеньках показался Даладье, за которым шел опереточный красавец с рекламно-парикмахерскими усиками и галстуком-«бабочкой» — наш знакомый Франсуа-Понсе. Надвинув шляпу на самые глаза, Даладье торопливо обогнул журналистов, шмыгнул в лимузин, захлопнув дверь, и тут же отъехал. Нам остались чехи, вышедшие последними. Стража не оберегала их, им не подали машин, и, окружив чехов, мы вместе с ними двинулись к отелю, где они остановились. По дороге Мишник рассказал мне о том, что произошло вечером.
Видимо, в насмешку над Чемберленом и Даладье Гитлер и Муссолини поручили им объявить посланцам Чехословакии окончательное решение. Сначала Даладье отказался делать это, но догадливый Франсуа-Понсе «подкрепил» его несколькими рюмками коньяка, и Даладье встретил чехов, приглашенных, наконец, из приемной «фюрерхауса» в кабинет Гитлера, не только смело, но и заносчиво. Чемберлен, посмеявшись над «слабонервными французами», прочитал чехам нотацию за неумение понять, какое благо совершено для них, и передал посланнику Мастному текст соглашения. Посланник начал читать его, стараясь вникнуть в каждую строчку страшного приговора, но Чемберлен не дал ему дочитать до конца. «Соглашение, конечно, малосъедобно, — сказал он с усмешкой, — но зато оно устраняет войну». И когда Мастный, удивленно взглянув на него, вернулся к документу, англичанин добавил сухо и строго: «Во всяком случае, на это согласились четыре державы, и теперь ничто не может изменить его».
И пока посланник читал соглашение, Чемберлен зевал со старческой звучностью, не прикрывая рот ладонью. Долгим, гортанно-всхлипывающим зевком ответил он на вопрос посланника, ожидают ли подписавшие соглашение ответа чехословацкого правительства, а Даладье надменно пояснил, что никакого заявления или ответа никто не ждет, потому что соглашение считается принятым. Посланник заплакал и, повернувшись к своим помощникам, сказал: «Они не ведают, что творят — ни для нас, ни для себя».
Вильсон, взглянув на беспрерывно зевающего Чемберлена, раздраженно бросил чехам: «Ну, хватит, хватит, джентльмены. Уже поздно, и все устали».
Чемберлен тут же направился к двери, не удостоив чехов на прощание даже вежливого кивка. Даладье поспешил за ним, и чехи остались одни в кабинете, пока чья-то невидимая за портьерой рука не щелкнула выключателем, погрузив кабинет во мрак.