Мишник особенно возмущен вероломством, жестокостью и глупостью французского премьер-министра. В прошлой войне Мишник воевал на французской стороне, награжден орденом Почетного легиона и всегда питал слабость ко всему французскому. Прощаясь со мной перед отелем и попросив передать привет Двинскому, он сказал, что не переживет позора, если Прага примет это решение.
Хотя я не часто встречался с ним в Берлине — обычно на приемах у нас или у них, — его подавленное настроение передалось мне, и я не мог заснуть, результатом чего явилось это письмо. К тому же мне всегда становилось легче после того, как я рассказывал другому или описывал то, что волновало или угнетало меня: горькая чаша, разделенная с другими, как сказал один философ, становится менее горькой.
Жаль, что тебя не прислали в Мюнхен. Ты снова встретил бы тут почти всех, кто был с нами в Нюрнберге и Берхтесгадене. Сухопарый и надменный Уоррингтон все время находился, как и прежде, возле английской делегации; Барнетт редко отрывался от стойки в пивной напротив «фюрерхауса», а Риколи с прежним старанием следил за мной своими сверкающе черными и ненавидящими глазами. Не было Бауэра, который несколько дней назад исчез из Берлина. Говорят, что вернулся в Швейцарию, опасаясь преследований, но я не верю этому. Скорее гестапо нашло ему какое-то другое дело.
Извини, что ничего не рассказываю о себе, о Галке, о берлинских друзьях — и так слишком затянул. До свидания.
P. S. Утром Чемберлен всполошил корреспондентов, удрав неизвестно куда из отеля, где остановились англичане. Лишь после завтрака Чэдуик узнал, что старик в одиночку отправился на квартиру Гитлера и провел с ним полтора часа. Мы увидели Чемберлена после возвращения довольным, даже сияющим; на вопрос Чэдуика, не может ли премьер-министр сказать, о чем говорилось во время встречи с Гитлером, он весело ответил: «Скоро узнаете», — а Уоррингтон шепнул Чэдуику: «Можете написать в своей газете, что в Европе началась новая эра».
Рейхсканцлер не удостоил Даладье встречи, и все же, когда корреспонденты спросили француза, каково его мнение о Гитлере, Даладье восторженно воскликнул: «Это человек, с которым можно делать политику! Обещанное им твердо».
Немцы, видимо, решили рассчитаться с ним той же монетой. «Дейче альгемайне цейтунг» написала сегодня: «Поведение французских делегатов оставило здесь прекрасное впечатление. Фельдмаршал Геринг лучше всего выразил эти чувства, заявив: «Даладье — это человек, с которым можно делать политику».
Когда я показал Чэдуику газету, он засмеялся: «Это фимиам для дураков. На самом деле они считают своих гостей ничтожествами. В разговоре с Муссолини Гитлер, как рассказал мне Риколи, назвал обоих — Чемберлена и Даладье — «червячками». «Это не государственные деятели, а червячки, и они будут ползать под моими ногами, пока я не раздавлю их».
Впрочем, слишком горячая любовь, как заметил однажды мудрец, почти никогда не бывает взаимной. Так-то, Антон.
Антон показал письмо Гришаеву.
— Хотите почитать? Кое-что интересное о том, как это происходило в Мюнхене.
— Не сейчас, — отозвался Гришаев. — Мы почти приехали.
Машина катилась по большой магистрали, вдоль Сент-Джеймского парка. Гришаев сказал шоферу, чтобы тот остановился.
— Пройдемся немного, — заметил он, выходя из машины.
Вслед за ним вышел и Антон. Они пересекли парк, потом широкий, хотя и короткий проспект Полл-Молл. Налево от них шумела Трафальгарская площадь, направо темной громадой возвышался Букингемский дворец. Не переставая, как сквозь частое сито, сеял и сеял мелкий дождик, и толпа перед дворцом, прикрытая тысячами мокрых зонтиков, выглядела пугающе странно.
Издали, заглушая шумы большого города, донесся гул, в котором все явственнее различались восторженные крики и аплодисменты. Гул приближался, и скоро на проспект выкатилась кавалькада лимузинов, ведомая полицейской машиной с малиновой «мигалкой» на крыше. Толпа перед дворцом, подняв зонты, зашумела, зааплодировала, закричала. Повинуясь полицейской сирене, люди расступились, образовав коридор от проспекта к воротам дворца, и Антон снова увидел седую голову и худое лицо с крючковатым носом и совиными глазами. Большие ворота, впустив лимузин премьер-министра, захлопнулись, толпа хлынула к дворцовой ограде, хватаясь за металлические прутья, увенчанные сверху золочеными наконечниками. Едва Чемберлен скрылся за огромной дверью, дождь перестал, и над мокрыми крышами Лондона вдруг засияла радуга.