Атмосфера подавленности и тревоги, царившая в полпредстве уже не первый день, оказалась для Антона особенно тягостной. Вернувшийся из Женевы Грач не проявлял желания побеседовать с новым подчиненным ему сотрудником, а, встречая в вестибюле, лишь холодно кивал на приветствие Антона. Звонченков не поднимал головы, когда Антон, входя по утрам в их комнату, говорил «Доброе утро!», а только невнятно бросал: «Доброе, доброе». Даже всегда оживленно-веселый Горемыкин ограничивался коротким молчаливым рукопожатием и тут же отводил глаза, будто Антон был виноват в том, что случилось. Отчужденно молчаливые, занимались они своими делами с утра до вечера, изредка обмениваясь самыми необходимыми фразами. Антон вздохнул с облегчением, когда их позвали наконец к Андрею Петровичу.
Перед дверью советника в углу, где курильщики, затянувшись напоследок, гасили папиросы, не слышалось обычных насмешливых реплик или шуточек, будто все готовились войти в комнату, где лежал покойник. Лишь Ковтун, пожимая руку Антона, улыбнулся ободряюще, словно хотел сказать: «Не вешай носа».
Андрей Петрович торопливо писал и на приветствия входящих отвечал лишь кивком, не поднимая глаз. Все молча рассаживались по своим местам, стараясь ступать осторожно, хотя толстый ковер на полу и без того приглушал шаги. Шифровальщик, стоявший рядом со столом Андрея Петровича, сжимал знакомую всем кожаную папку, в которой носил шифротелеграммы.
— Пошлите сейчас же, — сказал Андрей Петрович, подавая ему сложенный вдвое лист бумаги.
— «Молнией»?
— Да-да, «молнией». И сейчас же!
Андрей Петрович проводил шифровальщика глазами до самой двери и лишь затем повернулся к собравшимся.
— Провокаторы! — проговорил он негромко, но с таким ожесточением, что Антон вздрогнул от неожиданности. — Лжецы и провокаторы!..
Глубоко сидящие маленькие глаза сердито оглядели всех, заставив каждого внутренне сжаться и невольно опустить плечи.
— Да-да, лжецы и провокаторы! — повторил советник, повышая голос. — Других слов не подберешь.
— Вы о ком, Андрей Петрович? — вкрадчиво спросил Ракитинский, перестав поглаживать свои пышные усы.
— О них! — Советник показал головой на решетчатое окно, за которым, опустив тяжелые от дождя ветви, стоял осенний парк, и пытливо осмотрел сидевших за столом Ракитинского, Грача, Звонченкова. — Вы видели сообщение Юнайтед пресс из Парижа?
— О чем, Андрей Петрович? — Тон Ракитинского оставался вкрадчивым.
— О том, что Москва якобы дала Англии и Франции согласие на сделку с Гитлером о Чехословакии и будто бы уполномочила Даладье — этого слизняка и беспринципного карьериста, эту политическую рептилию — говорить и решать в Мюнхене от нашего имени.
— Нет, не видели, — почти в один голос ответили Ракитинский, Грач и Звонченков.
— Они не могли его видеть, Андрей Петрович, — бросил Гришаев. Сидевший, как обычно, у самой двери, он понимающе и иронически улыбался. — Сообщение пришло поздно вечером и в утренние газеты не попало. Мы получили его по телетайпу.
— Но оно уже дошло до Москвы! — возмущенно проговорил советник, взглянув на Гришаева с осуждением.
— Я думаю, что Москва получила его одновременно с Лондоном или даже раньше, — тем же уверенно-непререкаемым тоном объяснил Гришаев. — Нынешняя техника связи это позволяет.
Андрей Петрович помолчал, будто вдумываясь в слова Гришаева, потом заговорил более спокойно:
— Москва потребовала срочно дать объяснения, откуда взялись эти нелепые измышления. Не дали ли мы англичанам какого-нибудь повода превратно истолковать нас? Я только что послал ответ, подтвердив разговор, который имел с Галифаксом: я протестовал против намерения четырех правительств решить чехословацкий вопрос без Чехословакии и Советского Союза. Чтобы Галифакс не смог извратить мои слова, я взял с собой Карзанова, и тот сделал подробную запись разговора, суть которого в тот же вечер передали в Москву. Но сообщение американского агентства столь категорично, что даже люди, привыкшие ко всяким политическим трюкам, засомневались: уж не брякнул ли кто-нибудь из нас нечто подобное?
Взгляд прищуренных глаз снова обежал лица собравшихся, цепко и требовательно всматриваясь в них.
— Извините, но такое не брякнешь ни в каком разговоре, — сказал, наконец, Ракитинский.
— Опытные люди — да, — поправил его Грач, — но неопытные могут и брякнуть.
— Не думаю, — возразил Ракитинский.
— А я думаю. И имею на то основание. Если здравый смысл не удерживает некоторых от контактов с чуждыми нам людьми, например с белогвардейцами, — проворчал Грач, — то что уж ждать хорошего…