Когда совещание окончилось, советник задержал Гришаева и Антона.
— Не могли бы вы навестить редакции ряда газет и поговорить с редакторами? — спросил он тоном, в котором звучала скорее просьба, чем вопрос. — Скажите им, что сообщение Юнайтед пресс — ложь и что, публикуя его, они становятся соучастниками распространения этой лжи.
— Это не подействует, — убежденно заметил Гришаев. — Они и без наших уверений знают, что это ложь, и все равно опубликуют на самом видном месте.
— Но не все же! Не все! — воскликнул Андрей Петрович. — Есть же и честные редакторы!
— Есть, — согласился Гришаев с горькой усмешкой. — Раз, два и обчелся.
— Я знаю, по крайней мере, трех, с которыми можно разговаривать, — поспешил вставить Антон.
— Кто же эти трое? — Гришаев повернулся к Антону, внимательно рассматривая его, словно увидел впервые.
— Ну, Фил Бест, — сказал Антон, и Гришаев по английской привычке, сжав пальцы в кулак, начал отгибать их по одному. — Эрик Фокс. — Гришаев отогнул второй палец. — И, наверно, Барнетт. — Гришаев отогнул третий палец, и, повернувшись, показал их советнику, и, как всегда, насмешливо усмехнулся.
— А о чем говорю я? Именно об этом. Беста, Фокса и даже Барнетта особо убеждать не надо.
— Тем не менее поговорить с ними следует, — произнес Андрей Петрович твердо. — И с другими тоже. Обязательно надо поговорить. И я очень прошу тебя, — советник вышел из-за стола и подошел вплотную к Гришаеву, — очень прошу тебя встретиться со всеми, с кем удастся, и поговорить. Ложь они, наверно, напечатают — она выгодна этим пакостникам, которых тут называют миротворцами, — но, может быть, поговорив с тобой, они не будут очень усердствовать, раздувая ее: им ведь тоже о своей репутации надо думать.
Антону было поручено, как сказал Андрей Петрович, «самое легкое»: встретиться с Барнеттом, Фоксом и Бестом, — и он вскоре отправился на Флит-стрит.
По субботам, в тот час, когда почти вся Англия прекращала работу и службу, на улице газет начиналась самая напряженная жизнь: пулеметные очереди телетайпов выбрасывали на редакционные столы бумажные ленты с новостями, собранными репортерами во всех уголках большого и беспокойного мира. Новости прочитывались, отмечались, вырезывались, правились цветными карандашами, перепечатывались на машинках, снова правились и посылались с рассыльными из шумных, дымных и душных редакционных комнат в еще более дымные, шумные и душные цехи типографии. Там машинописные листки с помощью линотипов превращались в горячие свинцовые строчки, а строчки в колонки, из которых складывались затем на металлическом верстаке — талере — тяжелые квадраты — полосы газеты. Побывав под прессом и выдавив на картоне все буквы, линии и рисунки, эти квадраты, сложенные из строк, возвращались назад к талеру и, расплавленные, снова превращались в горячие строчки. А картон сгибался и заливался расплавленным металлом, который, застывая, создавал большое полукольцо, пригодное для прикрепления к барабану ротационной машины. Когда эти полукольца — отливы — покрывали все барабаны, они начинали крутиться, пропуская между собой бесконечные ленты газетной бумаги.
Антон, побывавший однажды с Тихоном Зубовым в редакции и типографии его газеты, лишь смутно представлял себе этот слаженный, напряженный и даже лихорадочный процесс. Во всех газетах мира он повторяется изо дня в день, из недели в неделю, из года в год, заставляя всех, кто связан с созданием газеты, работать слаженно, напряженно, даже лихорадочно. И Барнетт, несмотря на известное имя и высокое положение, был захвачен этим процессом и не мог высвободиться, чтобы поговорить с неожиданным гостем. Попросив Антона подождать в приемной, он несколько раз проходил, вернее, пробегал мимо него, улыбался, бросал: «Сейчас, сейчас!» — и исчезал.
— Горячка, — сказал он, приглашая Антона в свой кабинет, заваленный книгами, газетами, журналами. — Обычная горячка.
— Извините меня, — начал Антон. — Я не представлял, что вы так заняты в это время. Может, мне прийти попозже?
— О, это продлится до поздних вечерних часов, — ответил Барнетт. — Без горячки нет газеты.
Он усадил Антона в кресло возле низкого столика в углу и, распахнув шкаф-сервант, достал бутылку виски, сифон с газированной водой и два стакана.