— Выпьете немного? — спросил он, ставя стаканы на стол.
— Самую малость. — Антон улыбнулся.
Барнетт налил ему, едва покрыв золотистой жидкостью донышко стакана, затем себе и пододвинул сифон с водой Антону.
— Разбавляйте по вкусу.
Антон нажал гашетку сифона. Они выпили, не чокаясь, по глотку, поставили стаканы на стол и выжидательно посмотрели друг на друга: хозяин как бы спрашивал, зачем, мол, ты пожаловал, а гость решал, начинать нужный разговор или подождать.
Усталый, озабоченный вид Барнетта смущал Антона. Перед ним был не «газетный лев», надменно, с чувством очевидного превосходства посматривающий на своих коллег-журналистов, а редактор, захваченный, как и все другие, беспощадным процессом делания газеты. Требовательно звеневшие телефоны заставляли его вскакивать и бросаться к ним, хватать трубку, отвечать на вопросы, давать распоряжения. Люди, врывавшиеся в кабинет, просили у Барнетта извинения, но настойчиво совали ему то листок текста, испещренный поправками, то гранки, то кусок газетной полосы. И он, раздраженно хмурясь, отставлял стакан, хватал карандаш, что-то зачеркивал или добавлял, ставил свои инициалы, и листок, гранки или кусок полосы тут же подхватывали и уносили проворные руки, а через минуту-две вновь приносили новый листок, гранки, кусок полосы.
Вскоре Антон понял, что ему придется просидеть тут до выхода номера, если он будет ждать, когда Барнетта оставят в покое, и он воспользовался первой короткой паузой, чтобы рассказать, зачем пришел.
— Очень хорошо, что вы сказали мне об этом, — удовлетворенно проговорил Барнетт. — Очень хорошо!
Он подошел к своему большому столу, набрал номер телефона и сказал кому-то с дружеской повелительностью:
— Слушай, Билл, добавь к сообщению Юнайтед пресс о русском одобрении мюнхенского соглашения примерно такую фразу: авторитетные советские источники в Лондоне опровергают это сообщение как намеренную ложь, предназначенную для обмана общественности. Нет, нет, только одну фразу, этого достаточно. И выдели ее жирным.
Он повесил трубку и опустился опять в кресло рядом с Антоном.
— Очень хорошо, что догадались прийти ко мне, — проговорил он, снова прикладываясь к стакану.
— А не лучше ли вообще не давать это сообщение? — осторожно предложил Антон. — Зачем распространять ложь?
— Нет, не лучше, — решительно произнес Барнетт. — Не дадим — читатель подумает, что мы что-то скрываем, а газеты, напечатавшие сообщение, будут хвастать своей осведомленностью. Теперь же мы обставим их: дадим не только сообщение, но и опровержение.
«Каждый заботится о своих интересах», — подумал Антон. Он поблагодарил Барнетта и ушел, сказав, что не желает мешать в такое горячее время.
Редакцию еженедельника Фокса Антон нашел не сразу среди узеньких переулков и тупиков, выходящих на Флит-стрит. Тупик, который значился на визитной карточке Фокса, был самым узким, и Антон прошел мимо него несколько раз, прежде чем заметил. Найдя дом, помеченный на той же карточке, озадаченно осмотрел его: черный от времени и копоти, он походил скорее на подозрительный притон, чем на редакционное здание: окна первого этажа были наглухо закрыты железными ставнями, на втором этаже их загородили изнутри картоном, а на третьем завесили чем-то черным и плотным.
По темной узкой лестнице Антон поднимался с этажа на этаж, останавливался перед дверьми и прислушивался: за ними царила тишина, иногда слышались приглушенные голоса и какие-то шорохи. Лишь добравшись до шестого этажа, он услышал выкрики и смех. Веселый и громкий молодой смех. Он доносился откуда-то сверху, будто срывался с чердака, на который вела уже не обычная лестница, а трап — крутая лесенка с металлическими, натертыми до блеска перильцами. Антон остановился перед дверью, за которой слышались голоса и смех. Он постучал, не дождавшись ответа, открыл дверь. Молодые люди, склонившись к большому столу, что-то рассматривали и хохотали.
— Извините, — громко сказал Антон, подойдя к столу. — Могу ли я видеть мистера Фокса?
Молодые люди оглянулись, и Антон увидел Фокса, сидевшего за столом. Тот продолжал смеяться, разглядывая фотографию, лежавшую перед ним.
— Это чертовски остроумно! — воскликнул он. — Чертовски остро и умно!
Неожиданно наступившая тишина заставила его поднять глаза от фотографии.
— Энтони, поглядите сюда, — проговорил он, протягивая руку Антону, а другой двигая в его сторону фотографию. — Разве это не остроумно?
Антон, пожимая руку Фоксу, наклонился над столом. На фотографии был изображен вход в какой-то кинотеатр: навес, две двери с надписями «вход» и «выход», перильца, разделяющие их, касса. Лишь всмотревшись пристальнее, Антон обнаружил, что поверх навеса тянулась во всю его ширину реклама документального фильма-хроники: «Чемберлен-миротворец. Только одну неделю».