— Расскажите о себе.
— О себе? — удивленно спросил Антон. — А что рассказывать, Пегги? Жизнь моя короткая и, естественно, малоинтересная.
— Но она, безусловно, интересней нашей, — живо заверила его девушка. — И мне хочется знать о вас как можно больше!
— А зачем это вам, Пегги?
— Ну как вы не понимаете! — с упреком воскликнула она. — Вы человек из другого мира. Удивительного и увлекательного, хотя и мало известного. А вы — живой свидетель и доказательство того, что этот мир существует, действует вопреки всему, что о нем тут пишут, говорят, вопреки тому, что его ругают, чернят, проклинают. И когда встречаешься с человеком, который тебе интересен, то хочется знать о нем все.
Перед поездкой за границу Антона часто расспрашивали о прошлой жизни, и он обычно говорил, что родился в деревне, в крестьянской семье, учился в сельской школе, потом в школе второй ступени, затем в университете, и это вполне удовлетворяло любопытных. Но Пегги такой рассказ не мог удовлетворить. И, вспомнив о недавнем спектакле, Антон рассказал о том, как во время гражданской войны деревушку, где он родился, занимали то белые, то красные, то опять белые и опять красные и как он вместе с дружками-мальчишками, играя в разведчиков, пробрался вдоль заросшего кустарником и крапивой ручья в соседнее село и сообщил находившимся там красным, что в деревне остался почти без охраны большой обоз белых. Красные захватили обоз и угнали, а белые вернулись в деревню, и, пока они были в деревне, девятилетний Антон прятался днем на чердаке, а ночью — на большой русской печи.
Пегги кончиками пальцев прикоснулась к его руке.
— Вы, наверно, часто видите это во сне? — сказала она сочувственно.
— Да, все еще вижу, — признался Антон, удивленный ее проницательностью. — Не знаю почему, это, наверно, могут объяснить только психиатры, но многие мои сны все еще проходят в обстановке детства — в той же деревне, избе, у той же речушки, где мы летом купались и ловили рыбу, а зимой катались на самодельных коньках.
— Я никогда не ловила рыбу и никогда не каталась на коньках, — тихо сказала Пегги.
— Это потому, что не жили в деревне.
— Я никогда не была в деревне.
Им принесли курицу, зажаренную по-гречески, салат к ней и бутылку красного вина, которое Антону пришлось попробовать и одобрить, прежде чем официант налил даме. Чокнувшись за здоровье друг друга, они приложились к широким рюмкам.
После ужина Пегги захотела погулять, но, увидев на перекрестке часы — на них было половина двенадцатого, — заспешила домой: она обещала матери вернуться не позже двенадцати. Антон поймал такси и отвез Пегги домой.
Глава двадцать третья
В то воскресное утро низкое чернильно-черное небо сеяло мелкий холодный дождь, и казалось, что поздний рассвет сразу перейдет в ранние унылые сумерки. В такую погоду по воскресеньям лондонцы обычно сидели дома. Но в субботу князья церкви призвали паству вознести благодарственные молитвы богу за избавление от войны; и когда Антон, охваченный тоской бездействия, вышел из отеля, он увидел лондонцев, озабоченно спешивших в одном направлении. Раскрыв зонтики и подняв воротники плащей и пальто, они торопливо шагали в одиночку, парами, группами, изредка тихо перебрасываясь словами. Озадаченный и заинтересованный Антон пошел за наиболее многочисленной группой. Через пять-семь минут он разочарованно остановился перед входом в церковь. Свернув зонтики и вытерев ноги, англичане скрылись под гулкими сводами храма; в глубине его мерцали свечи и доносилось многоголосое пение.
Антон постоял перед церковью, не решаясь войти, потом, пройдя переулок и снова увидев спешащих молчаливых людей, опять проследовал за ними до дверей храма. Постояв немного, он услышал отчетливо доносившуюся музыку, по всей вероятности, где-то неподалеку от церкви играл военный оркестр. Пели трубы, били барабаны, приближаясь, и вскоре послышался четкий шаг марширующих людей: по улице шла воинская часть. Презрев дождь, за оркестром, чеканя шаг, двигалась колонна гренадеров в парадных мундирах и высоких медвежьих шапках. По тротуару, прикрывшись зонтиками, спешили любопытные.
Из разговоров, реплик, которыми обменивались прохожие, Антон узнал, что второй батальон гвардейского гренадерского полка идет в собор св. Павла, чтобы «передать на хранение самому богу» свое старое знамя, под которым служило не одно поколение гвардейцев-гренадеров. Знамя износилось, батальон получил новое, и теперь нес свою старую боевую реликвию на вечный покой.