— Добрый день, Хью! — сказал Антон, опускаясь в кресло напротив.
Хэмпсон вздрогнул, поднял голову и улыбнулся.
— Добрый день, Энтони! Где это вы пропадали так долго?
— А вы давно здесь? — спросил Антон, не отвечая на вопрос.
— Да уже часа два.
— Очень жаль, — проговорил Антон с сожалением. — Если бы я знал, постарался бы вернуться пораньше, хотя, честно говоря, от меня это не очень зависело.
— Где же вы были?
Антон откинулся на спинку кресла и засмеялся.
— Не поверите, Хью! Я только что из Кливдена.
И без того продолговатое лицо Хэмпсона вытянулось от удивления.
— Что же вы там делали?
— Мило беседовал с хозяином и особенно с хозяйкой.
Хэмпсон недовольно поморщился.
— Без шуток, Энтони! Как вы туда попали?
Антон, желая побольше заинтриговать Хэмпсона, сначала заказал себе виски с водой и льдом и пару сандвичей и посмотрел на своего собеседника с многозначительной усмешкой. Негодование, которое испытал он, покидая кливденский дворец Асторов, теперь рассеялось, а возмутившая его сцена с леди Астор воспринималась сейчас как комическое происшествие: при всей невоздержанности на язык лицемерная хозяйка Кливдена не осмелилась заговорить или выругаться в полный голос, чтобы не привлекать внимание гостей. «Выскочки заносчивы, но трусливы», — сказал о ней Лугов-Аргус. Потомив немного Хэмпсона, Антон рассказал о том, как попал в Кливден, кого застал в доме, о чем разговаривали, обо всем. Слушая его, Хэмпсон удивленно вскидывал брови, укоризненно, а иногда и сокрушенно покачивал головой, иронически посмеивался.
— Я не имел сомнительной чести встречать кого-нибудь из «кливденской клики», — сказал он, — но в последние дни только и делаю, что слушаю о ней разные истории. Позавчера вечером, оказавшись в одном богатом доме, слышал, как старый сэр Норвуд поносил эту клику, уверяя, что по ее вине премьер-министра сопровождал в Мюнхен не он, Норвуд, которого немцы никогда бы не провели, а выскочка и невежда Вильсон, ничего не смыслящий в международной политике. Вчера у Фила Беста опять слышал об этой клике, хотя и не только о ней.
— Интересно, что, если не секрет?
Хэмпсон махнул рукой.
— Что можно услышать от Фила? Вы же его знаете. Примерно то же, что и от вас.
— А все же?
— Ну, что эти заносчивые, самовлюбленные и ограниченные люди считают себя вправе распоряжаться судьбой не только Англии, но и Европы, — заговорил Хэмпсон. — Что Асторами это право присвоено лишь потому, что старый, ныне покойный, Уолдорф сумел накопить, а точнее, награбить в Америке много, очень много денег, позволивших ему купить английское подданство, титул виконтов и место в палате лордов себе и сыну, а жене сына — в палате общин… Что и других, подобных им, большие деньги вознесли на пьедестал власти, с высоты которого они смотрят на всех, кто беднее их, как на мусор, мешающий им сделать мир таким, каким хочется… И чтобы сохранить право распоряжаться теми, кто не имеет больших денег, они готовы отдать душу не только Гитлеру, обещающему спасти Европу от «красной опасности», под которой они понимают прежде всего опасность потерять свои деньги и преимущества, но и самому дьяволу.
— А вы не согласны с ним? — спросил Антон, задетый ироническим тоном, каким Хэмпсон пересказывал слова Фила.
— Уж очень это… — Хэмпсон виновато взглянул на Антона, извиняясь либо за то, что не может найти подходящего слова, либо за резкость, — уж очень это прямолинейно… примитивно… односторонне: черное — беспросветно черное, а белое — идеально белое.
— А вы хотите перемешать черное с белым, чтобы получилось нечто среднее, серое?
— Ничего я не хочу, — с досадой возразил Хэмпсон. — Я хочу только сказать, что все значительно сложнее, чем это представляется вашему другу Филу Бесту.
— Он и ваш друг, — напомнил Антон, и Хэмпсон тихо согласился:
— Да, он и мой друг. Иначе я не поехал бы к нему прощаться.